— Григорий, — сказал мастер другим голосом. — Ты понимаешь, что я за них расписался? Я их вскрою, отдам тебе — а с меня спросят.
— Спросят. Скажешь, что отдал по распоряжению. — Дед кивнул на меня. — Вот распоряжение, у товарища старшего лейтенанта, с подписью. Скажешь, что на месте решил передать полный комплект группе, которая будет работать в поле, а не в тылу. Потому что в тылу микрометр пролежит в ящике до осени, а в поле он завтра будет мерить.
Мастер помолчал. Потом сказал, обращаясь ко мне, впервые:
— Товарищ старший лейтенант. Он всегда такой был. В тридцать восьмом, когда мы вместе работали, он у меня так же выпросил набор плашек. Сказал: «В тылу пролежат». И они у него пролежали, только не в тылу, а у него.
— И работали, — сказал Дед.
— И работали, — признал мастер. — Работали, чёрт с тобой.
Он повернулся к ящикам, к тем, что были закрыты и подписаны мелом, нашёл один — небольшой, плоский, окованный, — и поставил его отдельно, к ногам Деда.
— Микрометры, штангели, щупы, линейки, плитка. Полный. Пиши расписку, Григорий. Не командиру — мне лично. Чтоб я знал, с кого спрашивать, если что.
— Напишу, — сказал Дед. И вдруг положил ему руку на плечо. — Спасибо.
— Иди ты, — сказал мастер и отвернулся, и я увидел, что он доволен так же, как Дед, и точно так же не хочет этого показывать.
Дальше пошла работа, и я вам скажу: я такую работу люблю больше всего на свете. Не бой — это. Когда надо найти, взять, перенести и положить так, чтобы потом можно было найти снова.
Груза нам досталось на семь мест. Не на пятнадцать — на семь; остальные уходили с той отправкой, к своим, и это было правильно, и Дед не спорил. Семь: два ящика ключей — гаечных, торцовых, разводных, с воротками, тяжёлых, — я поднял один вдвоём с механиком и понял, что двое — это в самый раз; ящик с измерительным, тот самый, плоский; ящик со съёмниками и оправками; тиски, стуловые, вместе с наковаленкой — не ящик, а просто железо, обёрнутое в мешковину; ящик с расходным — прокладки, шплинты, шайбы, проволока, лента, — и ещё один, в котором Дед копался дольше всего и наконец выпрямился с таким лицом, что я всё понял до того, как он сказал.
— Лампа, — сказал он. — Паяльная. И олово. Кислоты нет, но кислоту я найду. Алексей Палыч. Лампа.
— Вижу.
— Ты не видишь. Ты смотришь. — Он держал её в руках, медную, закопчённую, с помятым баком, как держат добычу. — Это значит, что Василий поедет. Не сегодня — но поедет.
Мастер из угла сказал: «Лампу я тебе не давал, учти, лампа была в общем ящике», — и Дед ответил: «А я и не беру. Я её нашёл», — и они снова заулыбались, и я вышел из сарая, потому что мне надо было посмотреть на проезд, а этим двоим было хорошо и без меня.
* * *
С проездом дело было плохо.
За те двадцать минут, что я провёл в сарае, лейтенант с ведомостью успел зацепить свою битую машину, тронуть — и встать. Крепление выдержало, но буксирующий ЗИС встал слишком близко к стене. Когда он потянул, передние колёса битой машины пошли к углу сарая; водитель попробовал отвернуть, и грузовик закосило, и теперь стоял в проезде наискось, передним колесом у стены, и ни вперёд, ни назад ему было не пройти, потому что впереди мешал угол сарая, а сзади — он сам, то есть его собственный разворот. Лейтенант стоял у него, серый, и молчал. Водитель тягача высунулся из кабины и ждал. Артист сидел в кабине нашего ЗИСа снаружи, у дороги, и тоже ждал, и Суров в «Опеле» за ним, и всё наше дело стояло вместе с этим одним чужим грузовиком, вставшим в узком месте наискось.