— Дальше — пешком, — сказал он. — Машину — сюда, в кусты, задом, чтобы выезжать носом. Семён при ней. Нас шестеро, Семён остаётся при машине. Километра два, если водитель не соврал.
— Не соврал, — сказал я.
— Тогда два. — Он посмотрел на меня. — Алексей Палыч. Ты когда её увидишь — не беги. Второй день за тобой смотрю — так и тянет тебя к чужому рулю.
— Не побегу.
— Вот и посмотрим, — сказал Фрол.
* * *
Он был прав, и я это признаю, потому что рассказываю честно.
Через полтора километра просёлок сделал поворот, и лес расступился, и мы увидели двор. То есть — я увидел двор. Фрол увидел что-то другое, но сначала расскажу, что увидел я.
Мы лежали в кустах у поворота, на пригорке, откуда просёлок уходил вниз и упирался в ворота. Ворота были распахнуты. За ними, метрах в двухстах, стоял большой сарай, каменный, с широкой крышей, — бывшая, наверное, кузница или мастерская при какой-то усадьбе, — и перед сараем, на утоптанной площадке, стояла машина. Серая. «Опель», такой же, как наш, с той же тупой мордой, — только вместо бортового кузова у него была будка: высокий закрытый кузов с покатой крышей, с дверью сзади и маленьким окном сбоку. Мастерская. Я знал, как выглядят мастерские на колёсах, я их видел в той жизни десятки, — и эта была именно она: не фургон, не санитарка, а рабочий кузов, в котором внутри верстак, а снаружи — откидной борт.
Она стояла тихо. Никого вокруг. Ворота открыты, площадка пуста, дверь сарая прикрыта. Вечер, тень от сарая легла на половину двора. Ни звука, ни движения.
— Брошена, — сказал я.
Я сказал это тихо, но с такой уверенностью, что сам её услышал. Брошена. Стоит. Они ушли, оставили, и вот она стоит, и до неё двести метров, и надо просто спуститься и…
— Погоди, — сказал Фрол.
Он лежал рядом и смотрел не на машину. Он смотрел на сарай, на угол сарая, на тень.
— Что?
— Ты видишь ворота и машину. — Он говорил медленно, как говорят, думая. — Ты не видишь двор. Двор — за сараем. Сарай длинный, он закрывает всё, что за ним. И слева, за забором, — там тоже что-то есть, я вижу крышу. Мы видим то, что нам показывают: пустую площадку и машину. Может, она и брошена. А может, за сараем — десять человек, и они ужинают.
— Как проверить?
— Обойти. — Он показал рукой: вправо, в лес, по дуге, туда, где за двором поднимался пологий холм, поросший соснами. — Оттуда, с горки, двор будет как на ладони. Весь. Полчаса ходу.
Полчаса. Солнце уже касалось верхушек. Я посмотрел на машину, стоящую внизу, тихую, серую, в двухстах метрах, — и на Фрола. И вот тут я, честно скажу, подумал: а что, если он прав, и за сараем никого нет, и мы потратим полчаса на то, чтобы посмотреть на пустой двор с другой стороны, и стемнеет, и мы уедем ни с чем?
А потом я подумал другое. Я подумал: он видит крышу за забором, а я не вижу. Он думает про то, что за сараем, а я думаю про машину. Я двадцать лет учил Витьку: не лезь к фуре, пока не обошёл кругом. Не лезь. Обойди.
— Идём, — сказал я.
— Не бежишь? — спросил Фрол.
— Не бегу.
— Ну и молодец, — сказал он совершенно серьёзно и пополз назад, в лес.