— Этот не с машины, — сказал Фрол ровно, не мне. — Лежал там до нас. Исаев! Повозку — проверить. Кювет — проверить. Всё, что лежит, — проверить.
— Есть.
Я стоял с поднятой рукой. Рука не дрожала, и я ей, честно говоря, гордился, потому что внутри у меня всё дрожало очень заметно, и хотелось сесть. Но садиться было нельзя, потому что грузовик стоял поперёк коридора, в полуметре от кювета, и работа была не сделана.
— Артист, — сказал я, и голос вышел нормальный. — Слышишь меня? Задний. Тихо. Пошёл.
И он пошёл.
Корма прошла кювет, вышла на песок, потом на обочину, потом задние колёса встали на укатанный большак, я довёл его ещё на корпус, с доворотом, чтобы встал вдоль дороги, и поднял обе ладони: стоп. «Опель» стал. Дизелем он не пах — бензином, горячим маслом, немецким пыльным брезентом. Он стоял на нашей дороге, чуть наискось, кормой к нашей точке, рядом с нашими ЗИСами, и был целый.
Вот это я и запомнил из того утра лучше всего. Не выстрелы. То, что чужой исправный грузовик стоит у своих.
* * *
Дальше всё делалось разом, и я расскажу по порядку, хотя порядка в этом было немного.
Исаев — Яков Исаев, ефрейтор, двадцать пять лет, из тех спокойных людей, которых сразу слушаются, — принял пленных. Их было четверо живых: водитель, тот, что сидел справа, и двое из кузова, один с рассечённой голенью, — он хромал, и Устинов, не спрашивая никого, уже шёл к нему с сумкой. Двое остались лежать: тот, в кузове, и тот, за повозкой. Пленных обыскали, сложили их винтовки и один короткий автомат в сторону — Фрол с ними разобрался быстро и без интереса: наша служба примет, сдадим, — и посадили в тень у переднего ЗИСа, под двух стрелков. Никто их не трогал, и они, поняв это, стали смотреть уже не в землю, а на «Опель», и я понимал их взгляд: машина была их, и вот она стоит у других.
Профессор вытащил из кабины планшет с бумагами — какие-то листки, путёвка, наверное, что-то с печатью — и тут же хотел читать, стоя, на солнце, и я сказал: потом. Он посмотрел на меня с таким выражением, будто я отобрал у него завтрак, но листки убрал.
— Потом, Пётр, — сказал я. — На точке. Сядешь и прочтёшь как следует.
— Там может быть, откуда они, — сказал он.
— Может. И через час там будет то же самое.
Он кивнул. Он был прав, и я был прав, и мы оба это знали, и это было хорошее чувство.
А Дед уже был в «Опеле». То есть не в кабине — под капотом. Капот у «Блица» открывался с боков, створками, и Дед откинул одну и стоял, засунув голову внутрь, и молчал. Молчал он так долго, что Князь, подошедший к нему, успел два раза открыть рот и два раза закрыть.
— Ну, — сказал наконец Дед, вылезая, и я увидел, что он старается говорить строго. — Шесть цилиндров. Три с половиной литра, что ли, — потом посмотрим. Масло есть. Вода есть, — он произнёс это с явным нажимом и покосился на Князя, и Князь сделал вид, что не понял. — Ремень целый. Стартер крутит. Резина… — Он обошёл машину, пнул носком сапога заднее колесо, присел, посмотрел на рессоры. — Резина хорошая. Лучше нашей. Гриша, — сказал он сам себе вслух, — что ты хочешь, у них война пятый год, у нас четвёртый, и резина у них лучше. Не обижайся.