— Что скажешь, Григорий?
— Что скажу. — Он помолчал. — Скажу, что она не кончилась. Она стоит. Я через час её посмотрю ещё раз, как следует, с водой. Про километр — не обещаю. Посмотрим.
— Воду я тебе через час привезу, — сказал я. — Остальное — смотри.
Он посмотрел на меня искоса, снизу, — он был ниже меня на голову, — и сказал неожиданно:
— А ты, Алексей Палыч, сегодня какой-то… — Он поискал слово. — Довольный.
— Довольный, — сказал я. — Мы грузовик взяли.
— Да, — сказал Дед, и лицо у него вдруг стало мягким, и он засмеялся коротко, в усы. — Грузовик взяли. Ты слышал, как он у Семёна сдавал? Я не водитель. Но я слышал.
Люди грузились в первый ЗИС — в кузов, через борт, привычно; в «Опель» — осторожно, как в чужой дом. Суров завёл мотор с первого раза, и шестёрка пошла ровно, тихо, и я увидел, как несколько голов повернулись на этот звук — просто послушать. Артист из своей кабины сказал что-то, чего я не расслышал, и в кузове у него засмеялись. Фрол уже расставлял стрелков у кромки, и пулемёт снова смотрел на боковую дорогу. Князь стоял у своего ЗИСа, положив ладонь на крыло, и ждал.
Я сел в кабину к Сурову — место рядом с водителем было моё по всем правилам — и посмотрел через стекло на дорогу: километр, ровный большак, сосны с обеих сторон, солнце уже поднялось и лежало на дороге пятнами. Хороший день. Я не знал, что будет дальше, — не знал по-настоящему, не из учебника, — но знал, что у нас есть три ящика инструмента, восемнадцать человек, два грузовика на ходу и один, который ещё не кончился.
И что первую работу на этом свете я сделал.
— Поехали, Гаврила, — сказал я.
Суров включил передачу — первую, мягко, без рывка, — развернул «Опель» в два приёма на широком месте, не задев ни повозки, ни кювета, и вывел на большак, и в зеркале, круглом, на кронштейне, я видел, как уходит назад наш второй ЗИС с открытым капотом, и Князь возле него, и Фрол, и как Князь поднимает руку.
Свой грузовик стоял позади, и к нему надо было вернуться. Это была следующая работа. Она стояла передо мной так же буквально, как стоял тот «Опель», — только теперь я уже знал, что такие вещи делаются.
Глава 2. «Никого не бросаем. Машину тоже»
Обратно мы ехали в том же «Опеле», и я всю дорогу — весь этот километр — думал не о немцах, а о тросе.
Это, наверное, надо объяснить. За двадцать лет у меня выработалось то, что моя бухгалтерша называла «профессиональной деформацией», а я называл порядком: если машина неисправна, её не заводят. Её цепляют и везут. Всё остальное — самодеятельность, за которую потом платят мотором. У меня в кузове, в ящике под сиденьем, всегда лежал трос, и я знал, что в ЗИСе у Артиста, в таком же ящике, тоже что-то лежит, потому что помнил это тем чужим, кусковым знанием, которое досталось мне вместе с погонами. «Опель» — исправный, тяговитый, с хорошей резиной. Второй ЗИС — три тонны без груза, руль цел, тормоза целы. Километр ровного большака. Зацепить, тронуться на первой, довести — четверть часа. Я даже прикинул, где встану сам перед троганием: сбоку, чтобы видеть сцепку и обоих водителей.