ГЛАВА 1. ПРИНЦИП ПЕРВИЧНОЙ РЕАНИМАЦИИ
Острый кованый носок сапога опустился точно на суставы безымянного пальца, и я услышала отчетливый, сухой хруст собственной ломающейся кости.
Боль пришла не сразу. Сначала сквозь мутную, удушливую пелену пробился запах — кислый дух застарелого перегара, мокрой псины и дешевой помады, которой пахло от воротника стоявшего надо мной мужчины.
— До рассвета не дотянет, — в хриплом голосе звенело ленивое, сытое удовлетворение человека, который только что удачно сбыл на ярмарке хромую кобылу. — Девка уже синеет. Закрой засов, Томас. Незачем слушать, как она будет скрестись в припадке. Завтра поутру позовем управителя, составим акт о скоропостижной лихорадке, и дело с концом. Земли ее матушки наконец-то отойдут мне по закону.
Тяжелая дубовая дверь заскрипела, отрезая полоску желтого света из коридора. Глухой металлический стук засова прозвучал как захлопнувшаяся крышка гроба. Шаги затихли, сменившись заливистым пьяным гоготом в глубине господского дома.
Худшее, что может сделать человек при остром отравлении нейротоксинами — это поддаться панике.
Паника разгоняет пульс. Учащенный пульс быстрее разносит яд по сосудистому руслу, пробивает гематоэнцефалический барьер и намертво блокирует дыхательный центр в продолговатом мозге. За двадцать два года работы в отделении неотложной кардиологии и реанимации я видела сотни таких смертей. Людей привозили синими, с пеной на губах, с расширенными зрачками и судорогой, выгибающей тело дугой. И первое правило, которое я вбивала в головы интернам: отключить эмоции, включить протокол.
Только сейчас пациентом была я сама.
Я лежала на боку на ледяных, покрытых слоем серой пыли каменных плитах заброшенного флигеля. Тело было чужим. Слишком легким, истощенным, с хрупкими костями и длинными спутанными прядями пепельных волос, прилипших к мокрому от холодного пота лбу. В горле клокотала едкая, жгучая слизь. Каждое судорожное сокращение диафрагмы отзывалось слепящей вспышкой в затылке, а во рту стоял невыносимый металлический привкус вперемешку с горечью аконита и мышьяковистых солей.
«Гипоксия нарастает, — холодно зафиксировал мой рассудок, упрямо игнорируя дикий вопль агонизирующего тела. — Цианоз ногтевых лож. Брадикардия. Дыхание по типу Чейна-Стокса. Если желудок не будет очищен в течение следующих ста двадцати секунд — наступит фибрилляция желудочков. И это будет конец».
Моя прошлая жизнь оборвалась на Земле под писк монитора в ординаторской, после тридцати шести часов безумного дежурства, когда сердце просто не выдержало чужой боли и бесконечного кофе. Но здесь, в этом сыром каменном мешке, умирать второй раз я не собиралась. Не назло судьбе — профессиональная гордость не позволяла сдаться столь топорно сработанной отраве.
Превозмогая чудовищную мышечную слабость, я подтянула колени к животу. Левая рука отзывалась пульсирующим пожаром: сломанные пальцы распухли, превратившись в багровые бесформенные плети. Работать можно было только правой.
Я поползла.
Камни пола обдирали кожу сквозь тонкую, истерзанную ткань домашнего платья из грубой небеленой конопли. Подол был перепачкан сажей, засохшей грязью и пятнами рвоты. В двух шагах от меня, на кривоногом табурете, стоял щербатый глиняный кувшин. В нем плескалась застоявшаяся вода — мутная, пахнущая железом и тиной, но для меня сейчас она была единственным спасением.