Глава 11. Двое одинаковых
Сторож промзоны на Литейном шоссе выпустил собаку в шесть утра, и собака не пошла.
— Ты чего? — сказал сторож. — Иди давай.
Овчарка стояла в дверях сторожки, упёршись всеми четырьмя, и смотрела в темноту между шестым и седьмым складами, где ветер намёл сугроб вдоль забора.
Сторож взял фонарь.
Из сугроба торчал ботинок.
Астахов приехал в семь пятнадцать, и февраль в этот день решил показать себя целиком: минус восемнадцать, сухой снег, ветер вдоль забора такой, что слезились глаза.
— Долго не стойте, — сказал Гринько вместо приветствия. Он был в тулупе поверх халата и в шапке, из-под которой торчали очки. — Я лично намерен работать быстро и потом два часа отогреваться.
Мужчина лежал у забора, лицом вниз, наполовину в снегу. Одежда была зимняя, но чужая: куртка на два размера больше, рукава закрывали кисти, и штаны были подвёрнуты.
— Что видите? — спросил Астахов.
— Вижу мужчину лет сорока — сорока пяти, — сказал Гринько. — Вижу, что он тут не со вчера: снег под ним слежался. Вижу, что смерть насильственная, и что орудие узкое.
— Нож?
— Нет. — Гринько присел и показал карандашом, не касаясь. — Нож даёт другую картину. Здесь трёхгранное. Гранёное, узкое, длиной, я думаю, в ладонь.
Астахов очень медленно выпрямился.
Три гранёных штыря с потемневшими хвостовиками и клеймом из двух букв лежали у него дома, во внутреннем кармане куртки, которую он вешал в шкаф; ещё девять — в деревянном ящике в подвале на Тополиной, за фальшивой стеной.
— Какое-нибудь шило? — предположила Лида Ковач, не поднимая головы. — Сапожное? Тут промзона, тут склады, тут этого добра.
— Возможно, — сказал Гринько. — Ищите.
— Уже ищем. Тут метровый снег и три гектара, Аркадий Львович.
Документы нашли сразу — во внутреннем кармане куртки, в целлофановом пакете, аккуратно сложенном вчетверо.
Паспорт. Ильчук Сергей Павлович, сорок один год, прописан: Северодольск, улица Крамского, 18, квартира 62.
Фотография в паспорте совпадала с тем, что лежало у забора. Совпадала полностью, без всяких «похож».
— Ну хоть с личностью не мучиться, — сказал Шмелёв, дыша в кулак. — Уже подарок.
Марина Ильчук приехала в морг на Заводскую в час дня.
Ей было тридцать девять. Худая, в пуховике не по росту, с руками, которые она не знала куда деть.
Она посмотрела и сказала:
— Да. Это Серёжа.
— Вы уверены?
— Пятнадцать лет замужем, — сказала она.
И вот тут случилось то, чего Астахов потом не мог выкинуть из головы: Марина Ильчук не заплакала.
Она посмотрела на мужа, кивнула сама себе и выдохнула — длинно, всей грудью, как выдыхают, когда наконец отпустило.
— Марина Викторовна, — сказал Астахов. — Вам плохо?
— Мне хорошо, — сказала она.
Потом она поняла, что сказала, и закрыла рот ладонью.
В коридоре Зинаида Марковна проводила её взглядом и покачала головой.
— Бедная баба, — сказала она.
— Почему?
— Потому что так выдыхают, когда пятнадцать лет боятся, — сказала Зинаида Марковна. — Я тут тридцать лет сижу, Михал Сергеич. Я на них не смотрю, я слушаю.
Пятого февраля, в девять сорок утра, в дежурную часть управления вошёл мужчина и сказал, что его, кажется, объявили мёртвым.