Он натянул шапку.
— Так что ты не думай, что ты меня бережёшь, — сказал он. — Ты просто молчишь. Это разные вещи, Мишань.
Он пошёл к машине.
— Костя, — сказал Астахов.
Шмелёв остановился.
— Весной, — сказал Астахов. — Дай мне до весны.
Шмелёв постоял, глядя в сторону.
— Ладно, — сказал он. — До весны.
К Ильчукам Астахов приехал вечером четвёртого марта, когда с крыш первый раз за зиму капало.
Ильчук открыл сам.
— Марина с Ксюшей у сестры, — сказал он. — До воскресенья.
— Я знаю. Я звонил.
Ильчук отступил, пропуская его.
Они сели на кухне. Ильчук поставил чайник, достал две кружки, и всё это было ровно так же, как в прошлый раз, и всё-таки не так же.
— Вы похоронили его, — сказал он.
— Похоронил.
— Спасибо.
— Не мне, — сказал Астахов. — Я в этом никак не участвовал по-хорошему. Я его два месяца не искал, а когда нашёл, он уже лежал в снегу.
Ильчук налил чай.
— Я знаю, кто вы, — сказал он.
— Да?
— Не по имени. — Он поставил чайник. — Мне про таких говорили. Что есть люди, которые смотрят и решают. И что таким лучше не попадаться, потому что у них книга.
— И что вы про эту книгу знаете?
— Что там про каждого написано одно слово, — сказал Ильчук.
Астахов положил руки на стол.
— Про вас написано «опасен при условии», — сказал он.
— Какое условие?
— Пока жив тот, с кого вы списаны.
Ильчук сидел очень прямо и смотрел в кружку, и Астахов увидел, что он это уже знает — знает недели три, с того самого дня, как ему сказали про тело в промзоне.
— Я это чувствую, — сказал Ильчук наконец.
— Как?
— Как будто из комнаты убрали свет и я хожу по памяти. — Он поднял глаза. — Я пятнадцать лет смотрел на него. Я знал, как он ставит ботинки, как он берёт кружку, как он злится, за что он злится. Я всё это знал, и я делал наоборот, и получалось хорошо. Я знал, каким надо быть, потому что был он.
— А теперь?
— А теперь я не знаю, — сказал Ильчук. — Я в понедельник накричал на Ксюшу. Первый раз. За грязную чашку. Я потом три часа сидел и разбирал, почему я это сделал, и не разобрал.
В кухне капал кран.
— Что вы будете делать? — спросил Астахов.
— А что я могу?
— Уйти.
Ильчук горько усмехнулся.
— Куда? Я не он. Я вообще никто, у меня нет ничего, кроме его паспорта. — Он обвёл кухню взглядом. — И потом. Марина в декабре первый раз за пятнадцать лет заснула раньше полуночи. Ксюша в феврале привела подругу домой. Она восемь лет никого не приводила, вы понимаете? Восемь лет ей было стыдно.
— Я понимаю.
— И вы всё равно решаете.
— Решаю, — сказал Астахов.
Ильчук поставил кружку.
— Тогда решайте, — сказал он спокойно. — Я вам мешать не буду. Я только попрошу: не здесь. Пусть они думают, что я ушёл.
Астахов молчал долго.
За окном оттаивало, капало, где-то во дворе стучали лопатой по льду.
— Условие, — сказал он наконец, — не «убить». Условие — «решать и не откладывать». Это разные вещи, и в моей семье их двести лет путали.
— И что это значит?
— Это значит, что я приду через неделю, — сказал Астахов. — А потом ещё через неделю. И буду ходить, пока не пойму. Если вы хоть раз поднимете на них голос так, как поднимал он, — я решу в тот же день.