– Но не все меняются, – возразил Дафид. – Есть только одна Совран. – Исключения – это самое интересное, – сказала старуха. – Вот бы договориться с их врагами и устроить хаос. Чтобы те им воспользовались. – Чем это вы занимаетесь? – Мне больше не с кем об этом поговорить… – начал Дафид, но старуха отмахнулась от его слов, как от комаров. – Не надо ни с кем об этом говорить. Вообще. Пусть эта хрень остается внутри вас. Дафид не шевелился. На его глазах выступили слезы, которые он не сразу заметил. Он заговорил глухо, через силу: – Погиб еще один из нашей группы. Рикар Доматин. Во время сражения что-то случилось с его спасательной капсулой. Его больше нет. И я не знаю, как к этому относиться. – Горевать? Как делают обычно. – Я горевал. На встрече с карриксом я предался скорби и тут же напортачил. Рассказал Экуру, что Бран хочет избавиться от охраны. В моем изложении это выглядело так, будто низшие – животные! – отдают приказы карриксам. – Ох… – Я сумел выпутаться, но ведь я знал, что так нельзя. Я бросил ему вызов, и в лучшем случае он сломал бы мне ногу. А мог и убить. Я растерялся. На время забыл, что мы живы только благодаря ученым. Я не могу позволить себе растерянности. Не могу позволить себе эмоций. Ууя Томос поскребла себе подбородок так, будто на нем росла щетина. – Вы слышали о поучительных мифах? Я написала о них книгу, но в сухом, академичном стиле. Не стану упрекать тех, кто не читал. – Я не читал. – А я вас не упрекаю. Есть множество мифов и религиозных преданий. Вы рассказываете людям легенду о справедливости, которую позаимствовали у меня. Бог накажет злодеев и вознаградит праведников, сколько бы ни пришлось ждать. Есть еще легенды о возникновении сообществ. Объяснительные легенды, помещающие бытовой опыт в метафорический контекст. Я исследовала те, которые объясняют менопаузу. Имеется немало хороших легенд о менархе и менопаузе. – Эти тоже прошли мимо меня. – Поэтому вы и остались холостяком, – не моргнув глазом заявила она. – Но поучительные мифы не призваны нести утешение.
Они рассказывают правду. Из них можно извлечь одно-единственное утешение: кто-то еще видит мир так же, как ты. В них с хорошими людьми порой обращаются плохо, и справедливость не торжествует. Зло процветает, а бог это допускает. Болезни приходят, прореживают человечество и уходят, и ни рассудок, ни чувства не подскажут, кого они убьют, а кого пощадят. И во всех таких мифах постоянно звучит мысль о том, что с этим можно сделать. – Догадываюсь. Ничего. Опять она усмехнулась. Белый зуб в ряду цвета слоновой ости. – Всё. Делай, что можешь, даже если кажется, что это бесполезно. Разгребай дерьмо, которое валится на тебя, и надейся, что оно закончится раньше, чем твои силы. Это нечто бессмысленное. Непосильное. Словно ты – мелкое, ничего не значащее существо в огромной вселенной, которая не замечает, что ты существуешь, – потому что так оно и есть. – Дерьмовые мифы, – сказал Дафид, но от ее слов у него в груди будто стало свободнее. Стало болеть чуть меньше. Может, этого было достаточно. – Что ж, в правде есть своя красота, – сказала Ууя Томос, встала и протянула руку, а когда Дафид за нее ухватился, подняла его на ноги. – И в работе тоже. Придите и отработайте полсмены, строя для ребятишек что-нибудь конкретное. А потом снова принимайтесь выбивать из себя все людские несовершенства, чтобы стать мечом всесильного правосудия. – Так вот чем я, по-вашему, занимаюсь, – хихикнул Дафид. – Да, – кивнула она. – А я, как вы помните, никогда не ошибаюсь. 31 – Вы в порядке? – спросил Холом Кумбс. – Как дела? – В полном порядке, – ответила Джессин, добавив про себя: «Как и пять минут назад, когда ты спрашивал о том же». После «гибели» Гаррала, когда и сама Джессин якобы была на волосок от смерти, с ней носились как с вазой хрупкого стекла. Стоило ей закряхтеть или поежиться за завтраком в общем помещении, и каждый спешил проявить заботу и внимание. Холом Кумбс взялся готовить для нее еду. Мэнни убирала после каждого приема пищи, но хотя бы делала это молча. Еще одна женщина, с опытом военного медика, заявлялась каждый день и меняла повязки. Людская доля сплотилась вокруг нее, оказывая поддержку в трудные дни. Самым ужасным было то, что Джессин понимала, как они добры, хотя это и травило душу. Немалую часть своей жизни она ощущала себя хрупкой и обращалась с собой как с хрупким сосудом. А теперь оказалась во многих световых годах от солнца, на котором так боялась обгореть, и по-прежнему безумно боялась темноты, но ощетинивалась всякий раз, когда ей показывали, что она нуждается в особом обращении. Хуже того: пожалуй, она в нем нуждалась. Прикончив утреннюю порцию каши, она выпила чашку бурды, сходившей за чай с молоком, и Мэнни, ласково тронув ее за плечо, потянулась за посудой. Джессин вежливо кивнула, как хорошо воспитанная женщина, и вышла во дворик за пятью кораблями. Ходьба все еще причиняла ей боль, а растяжка – и подавно, поэтому она делала растяжку под утренним солнцем, пока от боли не выступил пот.