В памяти вспыхнуло лицо Беллы. Смуглое, горячее, родное. Белла — это огонь, это страсть, это преданность до гроба. А Елизавета… Елизавета — это холодный расчёт, интеллект и загадка.
Я тряхнул головой, отгоняя наваждение.
— У тебя Белла есть, дурак, — прошептал я себе под нос. — И она ждёт. А это… это так, союзник поневоле. И источник информации. Но хороша, зараза…
Заноза уже сидела. И вытаскивать её я почему-то не спешил.
* * *
Мысли у меня крутились вокруг одной и той же оси: Матвей Засекин, Ларион Афанасьевич, Посольский приказ. Этот треугольник нужно было разломать, и лом для этого требовался особый.
Такой как стольник Борис Андреевич Голицын.
Решение у меня в голове утвердилось к обеду следующего дня. Хватит играть в кошки-мышки с подьячими. Пора идти ва-банк. Время пришло.
Я поймал Генриха во дворе. Управляющий проверял запасы сена, невозмутимо тыкая в стог длинным щупом. Вид у него был, как у манерного инквизитора, ищущего ведьму в стоге соломы.
— Генрих, — окликнул я его, стараясь звучать дружелюбно. — Дело есть. Просвети меня, тёмного, насчёт соседей ваших по Москве.
Немец оторвался от сена, поправил шапочку и посмотрел на меня своим фирменным взглядом «опять эта деревенщина».
— Каких ещё соседей, есаул? — проскрипел он. — У Карла Ивановича соседи смирные. Купец Воробьёв да дьяк Полуехтов.
— Эммм… Что? А! Да не эти, — отмахнулся я. — Я про тех, что повыше сидят, в Белом городе. Про Голицыных.
Генрих даже щуп опустил. Лицо его вытянулось.
— Голицыны? — переспросил он шёпотом, оглянувшись на конюшню. — Это, есаул, не соседи. Это… как бы тебе сказать… Это гора. А мы — мелкие камешки у подножия.
— Вот и расскажи мне про эту гору. Стольник Борис Андреевич — что за человек?
Немец поджал губы в своей нерешительности, но, видя, что я не отстану, начал говорить. И чем больше он говорил, тем яснее становилась картина. Клан мощный, древний. Сам Борис Андреевич при дворе бывает ежедневно, к государю вхож, в Думе голос имеет весомый. Но главное — нрав у него крутой. Не любит он просителей пустых, время своё ценит дороже золота. Попасть к нему — это как на медведя с голыми руками: смельчаки находились, да только обратно мало кто возвращался.
— К нему уважаемые бояре в очереди стоят, — назидательно поднял палец Генрих. — А ты, казак, куда лезешь?
— Куда надо, туда и лезу, — отрезал я. — Спасибо за науку, Генрих. Дай мне, пожалуйста, ещё писчей бумаги.
Вернувшись во флигель, я сел писать.
Это была не челобитная. Это было, мать его, коммерческое предложение. В сжатой форме. Только бы вспомнить пояснение фон Визина, каким образом они в официальных документах обращаются от низшего к высшему… Точно, «холоп твой».
'Стольнику Борису Андреевичу Голицыну.
Холоп твой, есаул Донского войска Семён, бьёт челом и осмеливается просить о встрече касательно дела государственной важности, о коем тебе ведомо из грамоты ротмистра рейтарского строя Карла Ивановича фон Визина. Речь идёт о выгоде для рубежей государевых. Времени много не займу, пользы принесу изрядно'.
Коротко. Чётко. Без соплей, без лебезения.