— Готова, — кивнул он. — Поспала, поела бульону. Слабая ещё, но переезд выдержит. Только аккуратно, Семён. Не тряси.
Мы подошли к углу, где лежала Белла.
Она не спала. Лежала, глядя в потолок, но, услышав мои шаги, повернула голову. На бледном лице появилась тень улыбки.
— Пришёл-таки? — прошептала она.
— А куда ж я денусь? — я наклонился, подхватывая её на руки вместе с одеялом. — У нас переезд. В моё скромное жилище.
Она была лёгкой. Пугающе лёгкой. Словно из неё вместе с кровью ушла часть плотности, оставив только дух.
Я нёс её через плац, стараясь шагать плавно, чтобы не причинить боль. Казаки у костров провожали нас взглядами. Никто не улюлюкал, никто не отпускал скабрезных шуточек. Они видели, как эта женщина вела себя под огнём. Теперь она была не просто цыганкой, а боевым товарищем. Неприкосновенным лицом. Женщиной есаула.
Моя комната в лекарской избе (теперь уже просто комната есаула) преобразилась. Я заранее приказал вымести оттуда всю пыль, поставить бадью с водой и притащить свежей соломы для тюфяка. На столе горела сальная свеча, отбрасывая тёплые блики на стены.
Я осторожно опустил Беллу на постель. Она выдохнула, прикрыв глаза. Перемещение далось ей нелегко, на лбу выступила испарина.
— Ну вот, — сказал я, укрывая её одеялом. — Теперь ты под моим личным присмотром. Моя лучшая забота для тебя.
Она открыла глаза. В неверном свете свечи они казались бездонными.
— Ты теперь большой человек, Семён… — тихо сказала она. — Есаул. Второй человек после атамана. А возишься со мной… с маркитанткой…
— Молчи, — я присел на край лежанки и убрал прядь волос с её лба. — Для меня ты не маркитантка. Ты та, кто подавал патроны, когда другие в штаны клали от испуга. Ты та, кто спасал моих людей.
Я помолчал, слушая тишину комнаты. Впервые за эти безумные дни мы были одни. Без войны, без крови, без тревоги.
— И потом… — я усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку. — Кто-то же должен мне предсказывать будущее? А то я всё про кирпичи да про баню… Скучно.
Она слабо улыбнулась.
— Твоё будущее, Семён… — прошептала она, и её рука нашла мою, сжав пальцы. — Оно трудное, полное борьбы. Но… долгое. Я вижу. Долгое и очаровательное… Извини, не могу, засыпаю…
Она закрыла глаза и почти сразу провалилась в сон — глубокий, целебный сон без сновидений.
Я сидел рядом, наслаждался безмятежностью, слушая её ровное дыхание. За стеной жил своей жизнью острог — перекликались часовые, коты гоняли друг друга истошными криками, ржали кони. Мир восстанавливался. Медленно, с рубцами и шрамами, как плоть после раны, но срастался.
* * *
На следующий день, когда страсти с назначениями улеглись, а новоиспечённый лекарь Прохор, окрылённый и испуганный одновременно, погрузился в своё царство корпий и спирта двойной перегонки, над плацем на утреннем построении повисла странная пауза. А ещё над острогом повисли хмурые тёмно-серые тучи, моросил мелкий дождь, поддувал ветер — погода словно на что-то намекала…
Вроде бы всё решили. Атамана выбрали, команду собрали, зоны ответственности утвердили. Но чего-то не хватало. Какой-то финальной точки. Сургучной печати, которая закрыла бы кровавую страницу прошлого и открыла чистую, пока ещё не заляпанную ничем, кроме глины, страницу новой истории.