Я остановился у лотка с морожеными стерлядями, делая вид, что прицениваюсь.
— Ну? — тихо спросил я.
Бугай скосил глаз назад, потом медленно, как башня, повернул голову, якобы рассматривая связку сушёной воблы.
— Нету, — выдохнул он. — Отстал, гнида.
— Точно?
— Точно. Я его шапку драную запомнил. Нет её.
Я выдохнул. Отстал. Или мы его сбросили, или он решил, что дальше вести нас нет смысла, узнав, куда мы направляемся. Но неприятное ощущение чужого взгляда на затылке осталось. Оно чесалось под шапкой, как фантомная вошь.
— Идём жрать, — решил я. — Война войной, а обед по расписанию. Желудок к хребту прилип.
Мы нашли харчевню на Варварке. Заведение было так себе, средней паршивости: столы липкие, в углу кто-то храпел, положив голову на руки, но пахло съестным терпимо.
Заказали щей, каши с салом и жбан сбитня. Пока Бугай уничтожал свою порцию со скоростью промышленного измельчителя, я сидел, ковырял ложкой в миске и слушал.
Привычка слушать — она полезнее, чем умение махать саблей. В таких местах языки развязываются быстрее, чем кошельки.
За соседним столом сидели двое стрельцов. Кафтаны расстёгнуты, шапки на лавке, лица красные то ли от мороза, то ли от хмельного.
— … а я тебе говорю, Васька, дело нечистое, — бубнил один, макая корку хлеба в остатки подливы. — Припёрся сегодня в Разряд какой-то атаман донской. Ряха жуткая, а с ним — медведь, не человек.
Я замер, не донеся ложку до рта.
— И чего? — лениво отозвался второй. — Мало ли их прётся?
— Так этот не простой! Толкуют, что по грамоте от самого немецкого ротмистра фон Визина заявился. Прямо к Лариону Афанасьевичу зашёл, без очереди! Вообрази! Мы тут жалованье третий месяц выбить не можем, пороги обиваем, а этот — раз, ногой дверь открыл, и сразу к старшему дьяку.
— Немец, говоришь… — второй задумался. — Фон Визин мужик серьёзный. Если он за казачка вписался, значит, дело великое, не пустяшное.
— Вот и я о том! Дьяк, сказывают, грамоту взял, но рожу скривил. А подьячий наш, Гришка, шепнул, что там про порох речь шла. Много пороха. Мол, турка они там побили, теперь дани требуют.
Вот оно как.
Я медленно опустил ложку.
«Слив», — подумал я, используя слово из другой жизни. Информационный слив. Мы вышли от дьяка час назад, а нейробабки на лавке… тьфу, стрельцы в кабаке уже перемывают нам кости.
В Разрядном приказе стены не просто имеют уши — они умеют говорить. Кто-то очень шустрый тут же вынес новость на улицу. И теперь половина служилой Москвы знает: есть такой Семён с Дона, который хочет много пороха и за которого впрягся влиятельный офицер.
Скорость распространения слухов здесь была покруче интернета.
— Доедай, — тихо сказал я Бугаю. — Уходим.
Вечером мы сидели в нашем флигеле. В печи гудел огонь, по комнате плыл запах сосновой смолы и наших сохнущих сапог.
Я ходил из угла в угол, мерил шагами скрипучие половицы, заложив руки за спину. Бугай сидел на лавке, точил нож о брусок.
Вжик-вжик.
Этот звук успокаивал его, но меня только раздражал.
— Значит, пасут, — сказал я, остановившись у окна. Слюдяная пластина была тёмной, за ней выла метель. — И знают про нас всё. Откуда пришли, к кому ходили, что просили.