— Спать давай, — сказал я, задувая свечу. — Завтра ноги будем стаптывать.
Я лёг, накрылся тулупом, чтобы теплее было. Темнота сомкнулась. В печи треснуло полено, выстрелив искрой.
Первый раунд остался за нами — или, скорее, мы свели его вничью. Дверь приоткрыли. Но я нутром чуял: за этой дверью стоит целая толпа желающих захлопнуть её перед нашим носом, да так, чтобы пальцы прищемить.
И главный вопрос сейчас был не «дадут ли порох», а «кто именно хочет, чтобы нам его не дали».
* * *
Утро выдалось серым, как солдатская шинель. Снег прекратился, но небо висело низко, давя на крыши свинцовой крышкой.
Мы позавтракали наскоро — Генрих прислал горшок каши и крынку молока. Ели молча, сосредоточенно.
— Одеваемся попроще, — скомандовал я. — Вид попроще. Оружие — под одежду. Мы — люди служилые, но небогатые. Пришли прицениться, поглазеть.
Первым делом мы двинулись в Кожевенный ряд.
Цель была двойная: во-первых, нам действительно нужна была сбруя. Хорошая, крепкая кожа для починки сёдел, ремни, чересседельники. В остроге с этим всегда дефицит. Во-вторых, ремесленники — народ болтливый. Пока торгуешься, можно узнать половину городских сплетен.
Я остановился у лавки тучного купца с красной, лоснящейся физиономией.
— Почём сыромять, отец?
— Для кого сыромять, а для кого и товар первостатейный! — прогудел купец. — Четыре копейки аршин.
— Побойся Бога, — я скривился. — Она у тебя жёсткая, как подошва у стрельца.
— Зато ноская! На век хватит! А вы, я гляжу, издалека будете? Говор не московский.
— С юга мы, — уклончиво ответил я, щупая ремень. — С Дона.
— О как! — оживился купец. — Казачки. Слыхал, слыхал… Нынче про вас много толкуют. Говорят, турка крепко побили?
Я насторожился.
— Кто говорит?
— Да народ разное бает. Вон, намедни, дьяк один заходил, из Посольского. Ремни брал для возка. Так он сказывал, мол, на низовьях Дона смута какая-то. Атамана нового выбрали, самочинного, а старого, наказного, государева, выгнали. Брешут, поди?
Сердце пропустило удар. Орловский. Точно он. «Смута». «Самочинный атаман». Вот какую песенку он тут поёт. Значит, Максим Трофимович для них теперь — бунтовщик? А я, видимо, его подельник?
— Брешут, отец, — спокойно сказал я, глядя купцу в глаза. — Всё по закону было. Кругом выбирали. А кто старое помянет — тому глаз вон.
Я купил у него пару ремней — чтобы не вызвать подозрений пустым разговором — и мы двинулись дальше.
— Слышал? — шепнул я Бугаю.
— Слышал, батя. Гад он, этот Орловский. Змея подколодная.
— Змея с ядом. И яд этот уже течёт по жилам.
Следующая остановка — Оружейный ряд. Это была скорее разведка боем. Я хотел понять цены. Если Ларион Афанасьевич откажет, нам придётся покупать всё самим. А денег… денег была горстка.
Кстати, говоря на эту тему… Вспоминается затёртая фраза из двадцатых двадцать первого века — «успешный успех». Так вот, у нас тут в XVII в одном деликатном вопросе был «парадоксальный парадокс». И дело вот в чём — если не всё гладко проходило с поставкой боеприпасов из Москвы, то один из способов решения проблемы в то время на Дону был через… торговлю с османскими и крымскими купцами на нейтральных участках, полутайно. Дикость, но факт. Я был в шоке, когда узнал это.