Подьячий даже бровью не повёл в ответ на моё внешнее недовольство. Привык, видать. Вписал моё имя аккуратным почерком, захлопнул книгу и уткнулся в свои бумаги.
Мы вышли из Кремля.
Я остановился, глядя на зубчатую красную стену. Она казалась неприступной. Не для врагов — для своих. Для тех, кто эту стену защищает своей кровью там, на юге.
— Безвыходно, батя? — спросил Бугай.
— Безвыходно — это когда крышка гроба захлопнулась, — ответил я, сжимая кулаки в рукавицах. — А мы пока ещё дорогу ищем.
Мне нужен был лом. Инструмент, чтобы проломить эту стену. Фон Визин дал направление, но его силы здесь уже не хватало. Ларион отфутболил нас, потому что на него надавила сила покрупнее ротмистра. А значит, мне всё же нужна сила, которая выше этой крупной силы. Хочу я этого или нет.
Да, стольник Борис Голицын.
Тот самый козырь в рукаве, о котором говорил немец. «Последний довод». Время пришло.
Но просто так ввалиться к Голицыну нельзя. Это высшая знать. Высшая лига. К нему нахрапом не залезешь, стража у ворот даже слушать не станет, отходят бердышами по хребту и пнут в сугроб. Нужно знать подходы.
Как всё сделать максимально правильно в своём подходе к нему? Вопрос на миллион…
Информация. Опять она, проклятая, дороже золота.
— Идём, Бугай, — я решительно зашагал прочь от площади.
— Куда теперь? В кабак с горя?
— Домой. Думать надо. Рисовать будем, для лучшего понимания.
* * *
Вечером в нашем флигеле я разложил на столе чистый лист бумаги, выпрошенный у Генриха — этого добра тут много. Взял перо, макнул в чернильницу (тоже без проблем получил от Генриха).
— Смотри, — я начертил круг. — Это мы. Мелкие сошки.
Рядом нарисовал квадрат.
— Это Разрядный. Стена. Нас туда пустили, но деликатно выкинули.
Провёл стрелку к другому квадрату.
— Посольский. Болото. Там мы увязнем до весны, коли так и дальше пойдёт.
Выше нарисовал звезду.
— Голицын. Наша надежда. Но он высоко.
А теперь самое интересное. Я начертил жирный знак вопроса между Разрядным и нами.
— Кто-то стоит здесь. Кто-то, кто нажал на Лариона. Орловский? Мелковат он для такого влияния на дьяка. Да и тот его открыто презирает. Значит, либо у нашего бывшего атамана есть покровитель. Либо… у нас есть враг, о котором мы даже не подозреваем.
Бугай подкинул полено в печь. Огонь взревел, освещая моё художество. Он поставил передо мной кружку сбитня, исходящего паром.
— Пей, батя. Мозги лучше варить будут.
Я отхлебнул пряного напитка. Мёд, травы, тепло…
— Спасибо, брат. Иногда ты умнее меня.
Я смотрел на схему. Всё сходилось в одной точке. Мне нужно выйти на Голицына. Но сначала мне желательно знать, кто ставит палки в колёса, чтобы прийти к стольнику не с жалобой, а с фактами. С раскладом. С конкретным предложением.
Глава 20
Два дня я маялся во флигеле, как зверь в клетке. Стены давили, Генрих смотрел на меня кисловато, а мысль о том, что нас просто водят за нос в приказах, сверлила мозг похлеще бормашины. Нужно было действовать, но не напролом, а с умом. И тут взгляд упал на седло.
Старое, прямо видавшее виды, верное седло Гнедого, прошедшее со мной огонь, воду и татарские стрелы. Подушка сбилась, кожа на луке потерлась до дыр, а приструга грозила лопнуть при хорошем рывке. Идеальный повод.