— Ларион Афанасьевич, — тихо сказал я, глядя ему в переносицу. — Вы же понимаете, что пока бумаги ходить будут, нас там вырежут. Посольский приказ — это месяцы. А турок ждать не будет. Это измена делу обороны.
Глаза дьяка сузились.
— Слова выбирай, есаул. Измена делу — слова нехорошие. А у нас порядок. И порядок сей веками кован. Не тебе, пришлому, меня учить, как государеву службу править. Ступай.
Он отвернулся к окну, давая понять, что аудиенция окончена.
Мы вышли на крыльцо. Мороз ударил в лицо, но внутри меня был холод покруче. Это не просто бюрократия. Это чей-то заказ. Кто-то за эту неделю очень постарался. Нашёл рычаги, надавил, шепнул. Может, серебром позвенел, а может, страхом пригрозил. Даже протекция фон Визина разбилась об эту стену. Его уважали как воина, но здесь шла игра, где сабля бессильна.
Бугай сплюнул в сугроб. Смачно, со злостью.
— Ну что, батя? Опять по кругу?
— Похоже на то, — процедил я, сворачивая свиток и пряча его за пазуху. — Нас водят за нос. Думают, мы походим-походим, да и свалим несолоно хлебавши. Или помрём тут от бескормицы.
Я оглянулся. Среди толпы у крыльца мелькнул серый зипун. Тот же самый? Или другой? Неважно. Они знали каждый наш шаг. Информация в этом городе распространялась быстрее стабильных пожаров.
— Куда теперь? — спросил десятник.
— Велено в Посольский — пойдём в Посольский. Только чую я, там нас не с караваем ждут.
Посольский приказ стоял особняком. Здание было солиднее, строже. Здесь пахло дорогим сукном, воском и чем-то неуловимо чужим. Интригами.
Внутри было тихо. Ковры гасили шаги. Люди здесь ходили чинно, говорили вполголоса. На нас — двух огромных мужиков в тулупах, от которых ещё несло улицей, — смотрели как на дикарей, случайно забредших в музей изящных искусств.
Я подошёл к столу записи. Подьячий был в летах — безразличное лицо скучающего аристократа, взгляд в пустоту.
— По делу донскому, — сказал я, выкладывая бумагу от Лариона Афанасьевича. — Направлены из Разряда.
Подьячий, даже не глядя на меня, взял свиток двумя пальцами, словно боясь заразиться. Развернул. Прочёл по диагонали.
— Донское дело… Согласование боеприпасов… — пробормотал он. — Ожидайте.
Он открыл толстую книгу, провел пальцем по списку.
— Дьяк Алмаз Иванович занят. На две седмицы вперёд всё расписано. Шведские послы, крымские гонцы… Могу записать через две седмицы.
— Через полмесяца? — я почувствовал, как внутри закипает бешенство. — У нас там люди гибнут! Нам решение нужно «вчера»!
— Не кричите, любезный, — поморщился подьячий. — У нас тут не базар ваш степной. Порядок для всех один. Записывать или погуляете?
Две недели. Плюс время на рассмотрение. Плюс переписка с Разрядом. Это зима. Вся зима коту под хвост.
— Записывай, — буркнул я.
«Только учти, если мы там сдохнем без пороха, я с того света приду и эти чернила тебе в глотку залью», — подумал я, понимая, что за такие угрозы вслух государеву человеку при исполнении меня бы схватили прямо там же и в лучшем случае избили бы батогами. А потом ещё и выдворили бы из Москвы. А в худшем…