Максим Трофимович, стоя перед строем по центру, тоже это чувствовал. Он переминался с ноги на ногу, оглядывая ряды.
— Братцы, — подал голос Остап.
Есаул стоял рядом с атаманом, прямой, как черенок лопаты, и серый от пыли. Шрам на его щеке дёргался.
— Острог наш… — Остап обвёл рукой периметр: некоторые остатки былых руин, свежую саманную кладку, вытоптанную землю. — Он ведь безымянный.
До сих пор это была просто точка на карте. Пограничный острожек недалече от Волчьей Балки. Или просто — острог. Место службы, точка сбора, дыра в степи. Без имени, без души. Ноунейм, как сказали бы в XXI веке.
— Негоже так, — продолжил Остап, и голос его стал глуше. — Кровью место это умылось. Обильно умылось. И самая дорогая кровь в эту землю ушла.
Он снял шапку. Следом за ним, повинуясь инстинкту, обнажили головы и остальные.
— Тихон Петрович тут жизнь положил. Собой закрыл нас, как щитом. Старшими посовещавшись, именем его предлагаем назвать.
Повисла тишина, прерываемая лишь порывами пронизывающего, треплющего нашу одежду, ветра. Но не тягостная тишина, торжественная.
— Тихоновский, — произнёс Остап, пробуя слово на вкус. — Острог Тихоновский.
Слово упало в толпу, как камень в воду, и круги разошлись мгновенно. Оно подошло. Оно легло на язык, как родное. В нём слышалась и спокойствие после боя, и твёрдость характера старого сотника, и память о том, кто держал этот чёртов периметр до последнего вздоха.
— Тихоновский… — прошелестело по рядам.
— Любо! — выдохнул кто-то из стариков.
— Дело! — подхватил Захар, и его стальной крюк тускло блеснул на солнце.
Максим Трофимович широко перекрестился.
— Быть по сему! — его голос окреп, налился атаманской властью. — Отныне и во веки веков — острог Тихоновский. Стоять ему на этой земле нерушимо, врагам на страх, а нам на защиту! И слава тем, кто лёг в его основание!
— Любо! Любо! Любо!!! — троекратный, мощный рёв сотряс воздух.
Этот крик был не просто согласием. Это была присяга. Люди принимали новое имя, как знамя. Теперь мы защищали не просто кусок земли с забором. Мы защищали память легендарного бати-сотника.
Я орал вместе со всеми, чувствуя, как вибрирует в груди. Это была правильная точка. Жирная. Эмоциональная. Именно то, что нужно для скрепления братства после пережитого.
Но профессиональная деформация — страшная вещь. Пока глотка орала «Любо», глаза автоматически сканировали периметр. Привычка искать угрозу никуда не делась.
И я её нашёл.
На периферии праздника, у самой атаманской избы, под козырьком, где жались рейтары из личной охраны Орловского, стояла знакомая фигура.
Григорий.
Он не орал. Он даже шапку не снял по-человечески, так, лишь приподнял для виду. Он стоял, ссутулившись, спрятав руки в рукава, и смотрел на нас.
На его рябом, хитром лице не было ни радости, ни скорби. Там была работа мысли. Холодный, скользкий расчёт. Я физически ощущал, как в его голове крутятся конформистские шестерёнки, выстраивая новые схемы. Он уже прикидывал, как встроиться в новую властную вертикаль. Кому подлизать зад, на кого настучать, где урвать кусок пожирнее. Старая «крыша» в лице Орловского протекла основательно, и крыса искала новую нору.