Я обмакнул перо в чернильницу. Клякса упала на стол, но я не обратил внимания.
Забудь про слёзные просьбы. Забудь про «погибаем, спасите». Разрядный приказ — это не благотворительный фонд. Это министерство обороны, сросшееся с министерством финансов. Им плевать на наши жизни, но им не плевать на казну.
Я начал размышлять, бубнить и писать. Активный творческий процесс… Слова ложились на бумагу жёстко, угловато, как кирпичи в кладке куреня.
«В Разрядный приказ. Дополнение к челобитной о нуждах Тихоновского острога…»
Нет, не так. Скучно. Канцелярщина. Надо сразу бить в цель.
«О выгодах казны государевой и защите торговых путей южных…»
Хммм… Во. Уже теплее.
Я писал не как проситель, а как партнёр.
«Ныне торговля с Крымом и землями турецкими под угрозой не от казачьей вольницы, а от слабости рубежей. Татарин, видя острог слабый, без пушек и пороха стоящий, не торговать пойдёт, а грабить хутора. Ибо соблазн велик безнаказанностью…»
Я рисовал картину апокалипсиса. Жуткого экономического апокалипсиса.
«Если Тихоновский падёт, откроется брешь в тридцать вёрст. Через сию брешь орда пройдёт не замечена, и перережет шляхи торговые. Караваны с шёлком и рыбой будут разграблены, купцы побиты, товар в Крым увезён бесплатно. Казна потеряет пошлины, бояре — прибыток. Сильный же острог — суть замок на амбаре с добром. Мы не войны ищем, а стражи. При пушках и порохе татарин сунуться побоится, и пойдёт караван мирно, зная, что под защитой государевой руки находится…»
Это была «перевёрнутая воронка». Я начинал не с того, что нужно мне (порох), а с того, что нужно им (деньги и безопасность их денег). Я показывал, что расходы на наш гарнизон — это не траты, а страховой взнос. Мизерный процент от стоимости тех товаров, которые мы прикроем.
Я писал про цифры. Я, конечно, врал… то есть, «прогнозировал», прикидывая на глаз объёмы пошлин, о которых слышал в кабаках. Но звучало убедительно. При этом стараясь сохранять некую умеренность в конструкциях фраз, чтобы не вызвать у адресата вопрос о «подозрительно глубоких познаниях простого казака».
— Что ты там строчишь, батя? — Бугай с любопытством заглядывал через плечо. — Буквы какие-то кривые.
— Это не буквы, Бугай. Это крючки. Мы на них сейчас дьяка ловить будем. Как сома.
— А может, просто дать ему в рыло? — с надеждой предложил гигант. — Один раз, но качественно. Зубы вылетят — ум влетит. Сразу всё подпишет.
Я рассмеялся. Искренне, впервые за эти дни. Смех вышел лающим, нервным, но он разрядил обстановку.
— Эх, Бугай… Я бы с радостью. Честно. Я бы ему с таким наслаждением прописал удары в челюсть, что он бы летел до самой Тулы. Но не выйдет. В рыло дашь — посадят. А бумагу напишешь — наградят. Вот такова она, мудрость цивилизации.
Я закончил писать, посыпал лист песком, чтобы чернила высохли. Перечитал.
Звучало… как бы современно. Слишком логично для семнадцатого века? Возможно. Но логика — она во все времена одна. Деньги любят тишину и охрану.
— Завтра понесу, — сказал я, сворачивая свиток. — Акакий сказал — три дня. Значит, надо успеть вложить эту мысль в голову Лариона до того, как Засекин снова начнёт ему мозги пудрить.