Я достал амулет Беллы и сжал в руке. Он был теплым, почти горячим. Казалось, он пульсирует в такт моему сердцу.
Белла.
Я закрыл глаза и увидел её. Смуглое лицо, смеющиеся глаза, прядь волос, выбившаяся из косы. Вспомнил, как она смотрела на меня, когда я уезжал. С надеждой. С верой.
«Я вернусь, — мысленно повторил я, как мантру. — Я привезу порох. Я построю новый дом. Мы будем жить. Ты и я».
А Елизавета…
Я открыл глаза. Образ купчихи стоял перед внутренним взором не менее ярко. Холодная, статная, умная. В ней не было того огня, что у Беллы. В ней был лёд. Но лёд, под которым чувствовалась глубина.
— Это политика, Семён, — прошептал я себе под нос, сжимая сильнее костяной амулет в кулаке. — Чистая политика. Тебе нужен союзник.
Но где-то в глубине души, в том тёмном уголке, куда я старался не заглядывать, шевельнулось сомнение. Обманываю ли я себя? Не ищу ли я в этой встрече чего-то большего, чем просто разговоры о боярине Засекине?
Я тряхнул головой, прогоняя наваждение.
Завтра будет день. Завтра будет битва. Интеллектуальная, словесная, но не менее опасная, чем схватка в подворотне. И мне нужно быть во всеоружии.
— Спать, — скомандовал я сам себе, убирая амулет к груди.
Глава 24
Прохожие не врали. Найти дом вдовы на Ордынке оказалось делом нехитрым, хоть табличек с номерами домов, адресами и навигации в этом веке еще не изобрели. Ориентиры давали простые: «Как увидишь каменные палаты с воротами резными, так и стучи».
И правда, мимо пройти было сложно. Среди деревянной, посеревшей от времени и копоти Москвы, дом Елизаветы выделялся белым лебедем в стае воробьев. Добротный камень, высокий подклет, крыльцо широкое — сразу видно, покойный супруг строил на века, денег не жалел. И сейчас, при вдове, хозяйство не захирело: двор выметен, снег убран в аккуратные сугробы вдоль забора, из трубы валит сытный дым.
Привратник, крепкий мужик с бородой, окинул нас с Бугаем подозрительным взглядом, но, услышав имя, молча отворил калитку. Видимо, хозяйка предупредила.
Бугая повели в людскую, а меня сопроводили в горницу. И вот тут я, признаться, немного опешил.
Ожидал увидеть купеческое «дорохо-богато»: пёстрые ковры на стенах, сундуки с коваными углами, расставленные напоказ, да иконы в полстены, чтоб золотом слепило. А попал словно в кабинет просвещенного дворянина.
Никакой аляповатости. Стены обиты светлой тканью, мебель темного дерева, изящная, не чета нашим грубым лавкам. В углу, конечно, иконостас, но оклады серебряные, тонкой работы, без лишнего пафоса.
А главное — книги.
На полке стоял ряд потрепанных переплетов. Книги! В семнадцатом веке это состояние. Одна такая может стоить как добрый конь, а то и два. Я скользнул взглядом по корешкам — латынь, вроде бы немецкий.
На столе горел массивный подсвечник с тремя свечами, освещая расстеленную карту. Настоящую, чертежную карту южных земель, а не лубочную картинку.
Но сюрпризы на этом не закончились.
Присмотревшись к полке над столом, я едва сдержал ухмылку. Хрустальный шар на бархатной подушечке. Колода пухлых, затертых карт с незнакомыми рубашками. Пучки каких-то сушеных трав, распространяющих терпкий, пряным аромат. Узорчатый мешочек, перевязанный красной нитью.