Краснов коротко кивнул, делая шаг в сторону от лужи:
— Опроси консьержа еще раз под протокол. Лично. Зафиксируй каждую деталь: рост, обувь, была ли сумка. Я пока проверю входную группу.
Марина кивнула и зашагала к стеклянным дверям парадной, шелестя дождевиком.
Оставшись один у арки, Илья прислонился плечом к сырой кирпичной кладке, спрятавшись от света фар за выступом стены. Пальцы мелко дрожали. Он вытащил блокнот, открыл последнюю заполненную страницу и поднес ее к глазам, щурясь под тусклым светом фонаря.
Почерк на листе был его. Те же угловатые заглавные буквы, та же манера не дописывать хвостики у «д» и «б». Но текст, шедший сразу под описью гильзы, заставил его дыхание замереть:
«Опрос на месте: Смирнов Денис Алексеевич, 1984 г.р. Находился у скамейки в 22:20. Видел стрелка: рост около 185 см, темная штормовка с капюшоном, хромает на правую ногу. Стрелял левой рукой. Направление отхода — через арку в сторону 8-й линии» .
Краснов провел пальцем по строчкам. Чернила были абсолютно свежими, влажными от сырого воздуха.
Он не знал никакого Дениса Смирнова. Он не помнил, чтобы кто-то вообще подходил к оцеплению за все время работы группы.
Капля с козырька водостока упала прямо на раскрытую страницу, расплывшись по синей пасте мутным серым пятном.
Илья инстинктивно прикрыл блокнот ладонью, размазывая влагу по бумаге. Сердце глухо колотилось где-то в горле. Он поднес блокнот ближе к лицу, почти касаясь носом шероховатых листов. Пахло дешевой целлюлозой, сыростью и чернилами.
Нажим был глубоким. Металлическое перо шарикового стержня продавило бумагу до отчетливого рельефа на обороте — верный признак того, что писавший спешил или сильно сжимал пальцы. Буквы «С» и «О» были сплюснуты с боков, соединительные черточки между «р» и «н» обрывались на середине. Это был его почерк. Он писал так последние двадцать лет, с тех пор как завел привычку строчить протоколы на капоте дежурной машины на морозе.
Но имени «Денис Алексеевич Смирнов» в его памяти не существовало.
Краснов зажмурился, с силой надавив подушечками пальцев на веки. В темноте вспыхнули фосфорные круги. Он попытался выстроить поминутную цепочку: 22:05 — вход во двор. 22:10 — Фомин переворачивает тело Стерхова. 22:15…
Пустота.
Вместо образов в висках запульсировала тупая, сверлящая боль, отдающая в коренные зубы. Перед внутренним взором возник лишь мутный силуэт: мокрое деревянное сиденье лавки возле детской песочницы, шелест ткани и голос. Был ли голос? Звучал ли он глухо, с хрипотцой, или это шумел ветер в вентиляционной трубе? Память подсовывала лишь бессвязные обрывки, которые рассыпались при первой же попытке ухватиться за детали. Ни лица, ни тембра, ни запаха табака от собеседника. Ничего, кроме ровных строчек на бумаге.
— Илья Николаевич?
Краснов резко захлопнул блокнот и сунул его во внутренний карман пальто, одновременно открывая глаза. От резкого движения перед глазами поплыла серая пелена, но он удержал равновесие, упершись лопатками в холодный кирпич.
Марина стояла в двух шагах, стряхивая с капюшона дождевые капли. Лицо у нее было сосредоточенным, губы сжаты в тонкую линию.