Очевидно, Людмила, в присущей ей манере, стала бичевать себя, обвиняя во всём? А наш «рыцарь в жемчужных доспехах», естественно, готов взять вину на себя.
— Я постараюсь… попробую. Не обещаю, нет! Может быть, если удастся вырваться куда-то втроём, без Анны.
«Втроём, без Анны», — лихорадочно перевариваю его слова. Он имеет ввиду себя и близнецов, так? Чтобы что? Чтобы увидеться с ней? Ну, конечно! Она наверняка умоляет о встрече.
Вот, дрянь! Грязная, лживая дрянь.
Кулаки так сжимаются, что ногти оставляют отметины на внутренней стороне ладоней. Я зажмуриваюсь, пытаясь погасить в себе ярость.
— Всё, до созвона, — вздыхает Зимин и кладёт трубку.
Я вхожу в кабинет мужа без стука. И устремляю на него уничижительный взгляд:
— С кем говорил?
Он растеряно замирает:
— Аня? А… ты уже дома? Я не слышал, как ты вошла.
— Да, ты был занят, — констатирую, — Ты разговаривал со своей любовницей. Ну, и как она там?
Прохожусь по кабинету до его стола, игриво дёргаю листочек из принтера:
— Привет мне не передавала?
Зимин не удостаивает вниманием мои колкости. Молча проглатывает их. Молчит, сцепив руки на груди.
— И чем же ты ей… помогаешь? Могу я узнать? – я повторяю его позу, тоже сцепив руки на груди.
Дима вздыхает:
— Деньгами! И только.
— Ах, вот как? – притворно вздыхаю, — Деньгами? Ты же наш благодетель! От семьи отрывает, чтобы любовнице помочь.
Зимин шумно дышит:
— Ты знаешь прекрасно, что её никуда не берут на работу. И всё благодаря тебе! Благодаря твоим… рекомендациям.
Да, действительно! Мне недавно звонила новая нанимательница Людмилы, её потенциальный работодатель. Конечно, она не смогла утаить телефон. Ведь в узком кругу все знают, где работала няня до этого.
Ну, я рассказала всю правду. Точнее, не всю! Я не стала позорить себя, говоря о том, что моя гувернантка спала с моим мужем. Я выдумала иную причину для расставания с Людой.
— Да что вы? – вздохнула на том конце провода женщина.
— Да, представляете! Все годы жила как родная, а тут начала воровать. То одно пропало, то другое. А потом наш пёс нашёл у неё под кроватью тайник, — на ходу сочинила историю, достойную кинематографа.
— Какой ужас! Спасибо вам, Анна, что сообщили всю правду, — поблагодарила меня женщина.
— Да, правду лучше знать, — согласилась я, — Она хоть и болезненная, но всё-таки лучше обмана.
Я хмыкаю. Едва ли не гордясь собой. Выходит, наша Людмила сидит без работы? Какая жалость! А как она думала? Расплата, она такая! А за свои грехи нужно платить.
— А ты ей плати! – предлагаю Зимину, — За… сеансы дрессуры.
Вижу, как желваки у него на щеках набухают, как темнеют от злости глаза.
— Замолчи, — шепчет он.
— А то что? – пожимаю плечами, — Накричишь на меня? Давай! Вперёд! А я расскажу близнецам всю правду о папе. Хочешь? Хочешь, я расскажу им, почему ушла их любимая няня? И что папа делал с ней?
Меня несёт, и я брызжу слюной, тычу пальцем в него. На какую-то долю секунды и правда, будучи в твёрдой уверенности, что сделаю это.
— Ты не посмеешь, — дёргается глаз у Зимина. И на лице у него, кроме злости, отражается страх. Страх разоблачения. Страх предстать перед своими детьми в этом позоре. Страх перестать был для них тем, кто он есть…