Тем временем Алдрин достал из кармана плотный серый лоскут ткани, быстро перевязал раненую ладонь, не глядя в мою сторону, и ушел в дальний угол комнаты. Там он сел прямо на пол, прислонился спиной к стене и прикрыл глаза.
Похоже, проводить брачную ночь он не собирался.
Но для Норны или для любой другой служанки, которая придет утром, на простынях и моей ночнушке теперь останутся доказательства, что все произошло как полагается.
Один только факт, что он предпочел ранить себя, а не прикоснуться к «беспомощной и слабой» жене, говорил об Алдрине больше, чем все его молчаливые взгляды и страшные слухи.
— С-спасибо, — пробормотала я едва слышно, кое-как заставив голос слушаться.
Алдрин открыл глаза и бросил на меня внимательный, непонятный взгляд. А потом снова закрыл глаза, так ничего мне и не сказав.
Он что, и правда собирался спать в углу на полу?
Но в комнате, кроме кровати, не было ни диванчика, ни даже кресла. Предлагать ему место рядом с собой я не рискнула. Сердце бедной, запуганной Милании этого попросту не выдержало бы, а мне совсем не хотелось умереть еще и здесь.
Головой я понимала: поступок был благородным.
Но мое несчастное тело так не считало. Меня колотила такая дрожь, будто я подхватила малярию.
Нет, с этим определенно надо что-то делать. Если буду неметь каждый раз, когда Алдрин просто проходит мимо, ничего хорошего из нашего странного брака не выйдет.
Я не сомкнула глаз всю ночь. Закутавшись в одеяло, лежала и смотрела на Алдрина, как раненый кролик в логове змея, которого вот-вот должны съесть.
И лишь когда с рассветом он поднялся, натянул на раненую руку перчатку и вышел, я смогла расслабиться и провалилась в сон. Во сне мне виделись чужие воспоминания.
Одинокая девочка, предмет насмешек как для родственников, так и слуг. Она даже пыталась убежать, но ее изловили и высекли при сестрах. Сквозь сон я ощущала боль, безысходность и обиду одинокой Милании.
Проснулась я от истошного крика Норны. Подскочила, первым делом подумав, что в комнату пробрался дикий зверь, и только потом поняла, что кричит Норна от моего вида.
— Батюшки! Бедная моя девочка! Вот злыдень проклятый! Что же он натворил! — вопила она, схватившись за голову.
Я опустила голову и поняла причину ее воплей — кровь так перепачкала ночнушку и простынь, что жуткие мысли сами собой лезли в голову.