Её можно было только снять. Руками. Правильно.
— Мне нужно три минуты тишины и две пары рук, — сказала я, спускаясь с галереи и на ходу перетряхивая сумку. — Мирра — со мной. Магда — дымовую завесу вокруг чаши, кольцом, но чтобы на нас не тянуло. Адриан…
— Я рядом.
— Ты рядом, — согласилась я. — Всё остальное — рядом с тобой.
Мы поднялись на возвышение. Вблизи королева была ещё красивее и ещё гаже: под жемчужной полупрозрачной кожей ходили, переливаясь, краденые огненные токи, крылья мерно, сыто вздрагивали. От неё веяло тем самым изнаночным холодом — теперь густым, как из погреба.
Феникс лежал тихо. Только золотой глаз следил за моими руками.
— Так, маленький, — сказала я ему привычной скороговоркой, натягивая перчатки, пропитанные Магдиным отваром. — Сейчас будет неприятно, потом легче. Мирра: крыло и корпус, держим мягко, но насмерть. Дёрнется — не отпускать… Погнали.
Хоботок я нащупала пальцами сквозь перья — тугой, ледяной шнур, уходящий вглубь. Сама королева, почуяв прикосновение, недовольно заворочалась, крылья её пошли волной — и холод от неё рванул вверх по моим запястьям, сквозь перчатки, сквозь отвар: тварь пробовала пить меня.
И не смогла.
Не за что было ухватиться. Всё, что во мне было, — анатомия, сотни ночных смен, руки, помнящие тысячи швов, — всё это не горело. Это было выучено, а не наколдовано. Я почувствовала её замешательство — секундное, слепое замешательство паразита, наткнувшегося на несъедобное, — и в это самое замешательство сказала себе привычное, эльстерское, спасительное:
— Это просто очень странный арбалетный болт.
И начала выводить хоботок.
Медленно. По миллиметру. По ходу залегания, чуть проворачивая, не дёргая, как выводят глубокую занозу, как я когда-то выводила обломок болта из-под крыла грифона на площади под дождём, — только там были мышцы и кость, а здесь под моими пальцами подавалось, отпуская, что-то, чему нет названия в учебниках, тёплое, светлое, живое. Королева билась. Мирра держала. Феникс молчал — только глаз его горел, не отрываясь, и я говорила с ним, не переставая, всю дорогу, весь этот бесконечный ледяной миллиметраж: «хороший, умница, почти, ещё чуть-чуть, дыши, кому сказала, дыши…»
Хоботок вышел с тихим, тошнотворным звуком — как игла из воска.
— Короб! — рявкнула я.
Мой стальной инструментальный короб — Финн подсунул его снизу в ту же секунду, выстеленный, как я велела, толстым слоем серебряного мха, — захлопнулся над бьющейся тварью. Изнутри ударило — раз, другой, — потом мох сделал своё, и удары стихли до слабой, злой возни. Финн сел на крышку сверху. Для верности.
А на груди феникса, там, где только что сидела королева, осталась крошечная, уже не рыжая — белёсая искорка. Она мигала. Так мигает лампочка, когда напряжение на исходе.
— Всё, — сказала я, и голос у меня сел. — Чисто. Пельмень. Очаг твой.
Он спустился на край чаши неторопливо, вперевалку, по-хозяйски — маленький, тусклый, отощавший за неделю в свинцовой сети дракон размером с кошку. Оглядел зал: дымовое кольцо, цепь закопчённых гвардейцев, короля, застывшего в дверях (его величество прорвался-таки наверх и стоял, стиснув кулаки, не смея подойти к чаше), грифоньи крылья за окнами, меня.