— Слушай, — сказала я, забираясь на приступку. — Про дверь. Один раз до солнцестояния, да?
«Передумала?» — Он повернул голову, и в золотом глазу не было насмешки. Только внимание.
— Нет. Но у меня там остался должник. Точнее, я — должница… В общем, это сложные отношения. — Я вздохнула. — Скажи, вот эта твоя дверь… она обязательно должна быть большая? Или можно… маленькую? Совсем небольшую. Скажем… — я показала руками, — вот такую. Размером с кота.
Феникс моргнул. Потом в моей голове раздался звук, которого я от него ещё не слышала, — Цыпа хихикал.
«Размером с кота — осилю, — сказал он. — Диктуй приметы, лекарка. Сделаем в лучшем виде» .
— Значит, так. Пиши. Кот. Чёрный с белой грудкой, наглый, левое ухо рваное. Отзывается на «Борщ» — в основном презрительным взглядом. Проживает под лестницей дома семь по Весенней улице, город Москва… это большой город, я покажу тебе через ту твою штуку с образами… Особые приметы: считает, что весь мир ему должен. Характер скверный.
«Принято, — торжественно сказал феникс. — В солнцестояние доставим. И, лекарка… одобряю. Наглых надо держать вместе — так за ними проще присматривать» .
А предложение мне сделали через три дня, и сделали, разумеется, не так, как планировалось.
Планировалось — я узнала все подробности позже, от Лиама, который не мог не разболтать, — следующее: столичные грифоньи конюшни, закат, начищенный до зеркала Вихрь, и речь. Настоящая, писаная речь на восьми карточках, которую его светлость сочинял четыре вечера, дважды порвал и один раз, по свидетельству денщика, репетировал перед Вихрем, на что Вихрь смотрел «с большим сочувствием».
Я пришла на закате — меня заманили запиской «Вихрь странно держит крыло» (о, классика; я шла и улыбалась во весь рот). Конюшни были подметены до неприличия. Адриан стоял возле Вихря — парадный, бледный, решительный, как перед трибуналом, — и держал в руке стопку карточек.
— Василиса, — начал он голосом главнокомандующего. — Я должен сказать тебе нечто важное, и я… подготовился. — Он взглянул в первую карточку. — «С той минуты, как ты под дождём положила руку на клюв моего грифона…»
Вихрь, скосив золотой глаз, аккуратно, ювелирно вытянул шею — и сжевал карточки. Все восемь. Прямо из герцогской руки, одним неторопливым гурманским движением, глядя при этом мне в глаза с выражением глубочайшего морального удовлетворения.
Повисла пауза. Адриан посмотрел на пустую руку. На грифона. Грифон невозмутимо дожёвывал «нечто важное». Где-то на сеновале, не выдержав, хрюкнул спрятавшийся Лиам.
— Так, — сказал герцог Вэйланд. — Ладно. — Он сделал глубокий вдох, как перед прыжком с обрыва, шагнул ко мне, взял мои руки в свои — ладони у него, у грозы трёх границ, были ледяные, — и сказал просто: — Выходи за меня. Это не приказ. Это самая большая просьба в моей жизни.
Вихрь одобрительно клекотнул. С сеновала донеслись сдавленные аплодисменты одного зрителя.
— Так точно, ваша светлость, — сказала я. И, поскольку он ещё две секунды стоял по стойке смирно, не веря, добавила по-человечески: — Да, Адриан. Да.