— Багль, — сказал король, не поворачивая головы. — Выйди.
— Но протокол представления…
— Багль. — Король повернулся. — Вон.
Церемониймейстера сдуло. Король тяжело поднялся — он был на голову выше даже Адриана — и подошёл ко мне. Вблизи стало видно: глаза красные, у рта складки, как трещины в камне.
— Так это ты остановила грифонью чуму, — сказал он вместо приветствия. — Ту самую, которую сто лет считали карой богов.
— Это была не кара, ваше величество. Это был паразит. Кары богов не лечатся отваром золотолистника, а паразиты — вполне.
Король хмыкнул. Внимательно посмотрел на меня — так, наверное, он смотрел на новые мечи: годится или нет.
— Мне доносили, что ты дерзкая.
— Вам доносили правду, ваше величество. Хотите, чтобы я извинилась, или хотите, чтобы я посмотрела вашу птицу?
Позади меня тихо, обречённо выдохнул Адриан. Гончие у кресла подняли головы. А король Освальд Второй, гроза трёх сопредельных держав, вдруг усмехнулся — криво, устало, но по-настоящему.
— Птицу, — сказал он. — Дерзкая — это хорошо. Льстецов у меня полный дворец, а Цыпе они не помогли.
— Цыпе?..
— Фениксу. — Король отвернулся к окну, и голос у него сел. — Ему триста лет, у него титул длиной в милю — Августейший Пламень Династии, Свет Короны и что-то там ещё, спроси у Багля. А я зову его Цыпой. Мне было пять лет, я удрал от нянек в Огненный зал, а он… он спустился с жаровни и грел меня крылом, пока меня искали. Всю ночь. Знаешь, каково это — когда тебя, сопляка, греет крылом бессмертное существо, видевшее твоего прадеда? — Он помолчал. — Он грел всех нас. Три века. Моего отца. Моего деда. А теперь он умирает, и весь мой двор, все мои маги, все мои золотые горы не могут сделать ничего. Только смотреть.
Он повернулся ко мне, и я увидела то, что он прятал за грубостью: обыкновенное горе обыкновенного человека, у которого умирает самое старое и самое верное существо в его жизни.
Хозяин. Передо мной стоял не король. Передо мной стоял хозяин умирающего питомца. А с ними я работать умела.
— Ведите, — сказала я мягко. — Посмотрим, что можно сделать.
Огненный зал занимал всю вершину главной башни. Круглый, с высоченным куполом, с окнами на все стороны света, — и посреди него, на возвышении, стояла жаровня. Не жаровня даже — каменная чаша в человеческий рост, покрытая рунами, отполированная тремя веками огня.
В чаше, среди углей, сидел феникс.
Я видела его на гравюрах в книгах, которые успела проглядеть в Эльстере: огненная птица размером с лебедя, оперение — расплавленное золото с алым, хвост — хвост кометы, глаза — два солнца. Существо, при виде которого полагалось падать на колени.
В чаше сидела большая серая птица. Пепельные перья, местами до тусклой белизны, местами — просто голая кожа в проплешинах. Хвост, некогда огненный шлейф, свисал за край чаши грязноватой паклей. Огонь в чаше не горел — тлел: слабые язычки бродили по углям, как последние гости по опустевшему дому. И запах — я узнала его сразу, этот запах ни с чем не перепутаешь, я слышала его сотни раз в клинике у клеток тяжёлых пациентов: сухой, пыльный запах угасающего тела.