Варга вышел на плац ровно в шесть двадцать, и четыреста первогодков перестали дышать организованно, повзводно, как учили. Он не постарел ни на миллиметр. Сухой, седой, без наград, той конкордатской породы, у которой силовой набор виден сквозь обшивку без всякого рентгена. Он прошел вдоль строя, не глядя на строй, и остановился в точке, которую я теперь, с высоты своего наряда и трех лет, опознал профессионально: акустический фокус ангара. Место, где голос без всякого усилителя ложится на четыреста пар ушей разом. Три года назад я думал, что он просто там встал. Ничего он не просто. Там стоят, как ставят антенну: по расчету.
— Вы. — Варга выдержал паузу ровно в два удара сердца. Я засек. У меня за эти годы много летных часов, я привык засекать. — Вы прибыли сюда в убеждении, что чего-то стоите.
И дальше поехал монолог, который я знал наизусть. Про ноль. Про диагноз. Про то, что прибавлять начнем, когда будет к чему прибавлять. Текст не изменился ни на слово, и это само по себе было открытием: я думал, он импровизирует, а он исполнял. Но главное открытие было не в тексте. Главное было в том, что с этой стороны строя видно, КАК это сделано. Где он снижает голос, чтобы задние ряды сами подались вперед. Где смотрит поверх голов, чтобы каждому показалось, что смотрят на него. И фирменный срыв голоса на слове «ничтожество», тот самый, от которого у нашего потока три года назад мороз шел по хребту, был не срывом. Это был поставленный срыв. Отрепетированный, вставленный в нужный такт, с точностью до восьмой доли. Сорванный голос, который не срывается, а исполняется.
Я стоял у стойки дежурного, держал планшет наряда и ловил себя на том, что шевелю губами вместе с ним. Как подпевают заезженной записи.
— Ты чего? — Санген, второй по наряду, проследил мои губы и наклонился к моему уху. — Подпеваешь, что ли?
— Дирижирую. — Я не отвел взгляда от строя.
Смешно мне было и еще как-то. Слово я подобрал не сразу, оно нашлось к концу монолога: нежно. Смешно и почти нежно, вот как мне было, и если бы мне в первую неделю первого курса сказали, что я буду стоять напротив Варги и испытывать нежность, я бы отвел говорящего к медикам. Но вот стоял и испытывал. Потому что с этой стороны видно и еще одно: сколько работы в этом вложено. Человек сорок лет полирует один монолог, как полируют посадочное зеркало. В Империи вообще уважают шлифовку. Просто не всякую шлифовку разглядишь, пока сам не отшлифуешься.
В третьей шеренге нового потока, седьмой слева, стоял парень, который спал. Стоя, с открытыми глазами, по всей форме. Дышал в такт строю, покачивался в пределах устава, а глаза были никакие, стеклянные, ушедшие внутрь. Я узнал технику мгновенно, ладонями раньше, чем головой: так спят люди, у которых до Академии смена была длиннее суток. Целинская школа? Нет. У нас так не умели, у нас, если заснешь стоя, на голову обязательно что-нибудь падало, среда не позволяла. Это была школа рудничная: там, где потолок низкий и стоишь в клети по часу, тело само учится выключаться по частям. Я посмотрел на него, на его серое, уже отработанное в свои пятнадцать лицо, и промолчал. Дежурному по палубе положено докладывать о нарушениях. Сон с открытыми глазами нарушением не значится: нет такого бланка. Я проверял. Три года назад, по себе.