Глава 1. Другая сторона строя
Четвертый год в Академии начинается с того же звука, что и первый: с динамика над головой, который умеет только два режима, «подъем» и «тревога», и различаются они исключительно количеством нервов, вложенных дежурным в кнопку. За три года я научился просыпаться за четыре секунды до сигнала. Организм, если его достаточно долго бить расписанием, начинает слышать расписание сквозь сон, как старый компрессор слышит утреннюю смену: еще никто не пришел, а он уже гудит.
Неделя, если считать по-имперски, шла первая. Если считать по-моему, сто двадцать первая: три полных круга по сорок недель, и вот пошел четвертый, последний. Выпускной. Слово это в кампусе произносили по-разному: первогодки с придыханием, преподаватели с намеком, интенданты с тоской, потому что выпускной курс, это четыреста человек, которым за год положено выдать, подогнать и списать столько имущества, сколько иной склад не видит за пятилетку.
Я произносил его как диагноз. Без паники, но с уважением.
В то утро я стоял в наряде на ангарной палубе, той самой, которую все здесь зовут плацем, и у меня был билет в первый ряд на спектакль, который я три года назад смотрел из самой гущи сцены. На плац выводили новый поток. Первогодки стояли неровным серым прямоугольником, сорок минут как остриженные, форма второй ростовой на первом полнотном висела на них, как чехлы на новой технике, и пахло от строя казенным мылом и страхом. Страх вообще пахнет. Спросите любого, кто работал с людьми или со скотом: запах один и тот же, только скот честнее.
В наряд на это утро я попал не по графику. Я поменялся с Лужиным со второй смены, отдал ему субботнюю уборку такелажки, и Лужин, меняясь, смотрел на меня, как на человека, покупающего билет на казнь.
— Тебе зачем? Ты же это уже слышал.
— Слышал. Теперь хочу посмотреть, как сделано.
Лужин покрутил пальцем у виска и подписал журнал смен. Лужина можно понять. Нормальный человек от Варги бежит по геодезической, кратчайшей из возможных траекторий. Но у меня с этим спектаклем были свои счеты, и потом, я всю жизнь так устроен: если машина однажды переехала тебя, полезно однажды разобрать ее до рамы и посмотреть, что у нее внутри. С машинами я это проделывал раз двести. Настала очередь Варги.
Наряд по ангарной палубе, если кто не в курсе, состоит из приемки, бдения и сдачи. Приемка: обойти периметр, сверить пломбы на шести технологических шкафах, расписаться за противопожарный пост и зафиксировать в планшете показания, которые никто никогда не читает. Я, принимая, по привычке гляжу еще и в то, за что расписываться не положено: в гравикомпенсаторы. Плац у нас держат на плюс четырех процентах от стандарта, я это выяснил еще на первом курсе, и с тех пор проверяю, как проверяют старую шутку: работает ли. Работала. Четыреста первогодков стояли и не знали, что каждый из них с утра носит на плечах лишние три кило имперской педагогики. Дешево, надежно и не оставляет следов в ведомостях. Уважаю.
Бдение началось в шесть ноль-ноль, когда на палубу повзводно потек новый поток. Сержанты выравнивали строй с той особой осенней злостью, которая бывает у людей, встретивших за неделю четыреста новых фамилий и запомнивших пока только самые нецензурные. Я стоял у стойки дежурного, отмечал в планшете время построения и чувствовал себя оператором стенда, на котором сейчас начнут испытывать партию заготовок на изгиб.