Абонемент связи, к слову о приметах, у меня был оплачен до конца года: я продлеваю его каждое лето, вперед, по льготному тарифу, первым платежом из летних заработков, раньше еды. Правило выведено на первом курсе, в ту осень, когда исходящая минута стоила как обед, и с тех пор не пересматривалось. Что бы ни случилось с моей арифметикой за этот последний круг, какие бы дыры ни прогрызли в бюджете теплоотводы и пересдачи, зеленые строки на материном табло финансированию не подлежали. Есть статьи расходов, которые режут последними. У меня такая одна.
Вечером в пятницу на доске вывесили расписание года. Документ капитальный, на весь лист доски: двадцать одна неделя выпускного круга, разбитая по блокам, лекционные циклы, летная практика с десятой недели, зачетные рубежи, шесть финальных экзаменов с датами, резервные дни, церемония выпуска, дата, время, форма одежды.
У доски стоял весь курс, и читали его так, как читают такие документы во все времена: каждый искал свое. Кто-то считал недели до практики, кто-то до экзаменов, двое за моей спиной уже спорили, ставить ли живучесть раньше тактики удачей или диверсией, а один деятель с третьего потока громко объявил, что между третьим и четвертым экзаменом резервный день, значит, жить можно. Толпа у доски, это вообще лучший прибор для чтения документа: по ней видно, какие строки греются.
Я прочитал его своим порядком: целиком, по строкам, между строк.
Между экзаменами и церемонией в расписании стояла строка «распределение».
И напротив нее, единственной на весь лист, не было ничего. Ни даты, ни места, ни регламента, ни сноски. У церемонии была форма одежды. У резервных дней было обоснование. У строки «распределение» была только она сама, голая, как мой лист над койкой.
Я перечитал трижды. Потом нашел глазами в толпе у доски дежурного по курсу и спросил, будет ли дополнение к расписанию. Дежурный пожал плечами и ответил формулой, в которой, как я потом понял, уместился весь мой четвертый год:
— Распределение, Форк, не мероприятие. Оно с тобой само случится.
Я шел в кубрик и думал, что у всякой машины, которую я разбирал, самой опасной деталью всегда оказывалась та, которой не было на схеме.