К концу недели про лист знал, кажется, весь поток: кубрик, это не то место, где хранятся тайны интерьера. Версии ходили разные. По одной, я повесил лист, чтобы записывать на нем должников. По другой, это был какой-то целинский обряд на удачу. Третью мне пересказал Дэйв, давясь: будто бы технический вывесил пустую бумагу, потому что «его наградной лист еще не напечатали». Я не опровергал ни одну: опровержение, как я усвоил из истории со жгутом, только добавляет легенде тяги. Пусть работают. Бумага висела, куда надо, и напоминала, кому надо.
Неделя покатилась своим ходом, и про ее производственную часть доложу коротко.
Началась она с каптерки: выпускному курсу выдавали шевроны четвертого года и обмеряли под парадную форму, на вырост, к церемонии. Каптенармус, старый мой знакомый по трем годам приемок и сдач, обмерил меня лентой, сверился с прошлогодней записью и констатировал с удовлетворением человека, чьи прогнозы сбываются: «Плечи два сантиметра. Растешь. Кормим, значит, не зря». Шеврон четвертого курса я пришивал вечером сам, по уставу, семь стежков на сторону, и Дэйв, пришивавший свой рядом, дважды пересчитывал мои стежки, потому что не верил, что у технического и нитка ходит по регламенту.
Лекции четвертого курса оказались другой породы, чем я привык: меньше «запишите определение», больше «посчитайте и доложите». По варп-навигации нам выдали первый лист задач уровня «экипаж, у вас проблемы», и я его сделал за вечер, с удовольствием, которого не испытывал от учебы, кажется, никогда: задачи наконец пахли работой, а не ведомостью. По живучести начался цикл «борьба за живучесть в составе расчета», и наш расчет на первом же занятии утопил условный отсек, потому что старший расчета, не я, командовал по учебнику, а вода, как ей и положено, учебника не читала. Я промолчал ровно до того места, где молчание становилось соучастием, потом предложил переставить последовательность перекрытий. Отсек выжил. Преподаватель поставил расчету «зачтено» и посмотрел на меня со своим особенным выражением, которое я коллекционирую четвертый год: смесь одобрения с предчувствием рапортов.
За ужином в среду Марк, услышав от меня в порядке обмена новостями про двести двадцать позиций на четыреста человек, не удивился, а расцвел: цифры были его родной средой. Он ушел в планшет на четверть часа и вернулся с готовой справкой: статистика распределений в открытом доступе за шесть лет, корреляция строки листа и категории вакансии устойчивая, коэффициент он назвал до третьего знака. Верхняя десятка листа за шесть лет всегда получала запросы первой категории. Всегда, Форк, шесть лет подряд, это статистика, а не везение. Я спросил, что его статистика говорит про исследовательский корпус. Марк сверился и честно доложил: выборка мала, две позиции, обе ушли первой строке, доверительный интервал широкий, как ангарные ворота. И добавил, сняв очки, уже не по статистике, а по-соседски: «Но первая строка, заметь, входит в оба случая». Расписание жизни над его койкой в тот вечер пополнилось, я видел краем глаза, каким-то новым пунктом мелким шрифтом.