Летных часов у меня к началу года накопилось сто девяносто шесть. Для сравнения, у инструктора теоретической аэродинамики, фамилию опустим из уважения к теории, их было сто сорок. Это не хвастовство, это арифметика подработок: с того лета, как я попал в доки, я брал каждый перегон, каждую подмену, каждый «слетай забери контейнер», от которых нормальные кадеты бегали, потому что нормальным кадетам летать было страшно или лень. Мне было не страшно и не лень. Мне было надо. Часы в летной книжке, это единственная валюта, которую в Империи пока не научились девальвировать.
Подработки в новом статусе тоже перестроились. Если на первом курсе я чинил чужие планшеты за сахар, то теперь, в первую же неделю четвертого, у моей койки образовалась очередь из троих первогодков с одинаковой бедой: казенное изделие 12, у которого устала пружина собачки, и оно будит владельца через раз, а наряд за просып владельцу выписывают каждый раз. Пришли они по старому адресу, к учредителю: слух про «Службу 12» добрался до нового потока раньше, чем сама служба. Я их выслушал и отправил в воскресенье к малой плите, где второй сезон принимают мои весенние ученики, по прежнему порядку, с распиской по форме Марка. Тариф остался прежний, полкредита за вход, и платят его уже не мне. Не за работу. За схему. К концу недели по потоку пошла естественная логистика: изделие 12 лечится по воскресеньям у малой плиты, а технического спрашивать незачем. Учредителю при работающем учреждении положено одно: не путаться под ногами.
Деньги: за лето заработано сорок один кредит, потрачено тридцать восемь. Разница положена в жестянку… нет, вру, разница ушла тоже, и еще девять сверху из текущих: новый теплоотвод для напарницы, о напарнице ниже. Жестянка на дне ящика Гейра, одиннадцать кредитов резерва, стояла нетронутой четвертый год. Резерв не тратят на желания. Резерв тратят на беду, а беда, по моим наблюдениям, существо пунктуальное: раз ее нет в расписании, значит, придет к финалу.
Ящик Гейра, кстати, получил за лето третью ручку. Вторая, приваренная мной еще на Целине, отходила свое: металл устал, а металл, в отличие от людей, в усталости признается честно, трещиной по шву. Я сделал третью из грузовой стропы, пролив ее эпоксидкой, и ручка вышла мягкая, по ладони. Отец делал первую, я вторую и третью. Если ящик доживет до моих внуков, у него будет ручек, как у осьминога, и по ручкам можно будет читать семейную историю, как по годовым кольцам. Только семейная история у нас короткая: ящик да я. Ну и та, кто в ящике не живет, но при ящике состоит.
Про напарницу.
Вечером, сдав дела и отсидев самоподготовку, я пошел в нычку. Идти туда надо, как я хожу три года: не скрываясь и не спеша, походкой человека, которому по регламенту положено быть везде. Вентиляционная секция за такелажной, тупиковый рукав, узел, который отключили от магистрали еще при Конкордате, а из ведомостей вычеркнуть забыли. На внутренней стороне люка, ниже задрайки, держался мой ярлык собственного изготовления, с сеткой поквартальных осмотров: двенадцать карандашных отметок, последняя совсем свежая, следующая к зиме. Я, входя, пожал ему уголок, как жмут руку старому сослуживцу. У нас с этим ярлыком за три года сложились самые прочные отношения на всем кампусе: он единственный здесь никогда не менял показаний.