Доска приказов у нас, это учреждение. Ее читают, как на Целине читали тарифную сетку: молча, быстро и дважды. Утром на ней вывесили состав выпускного курса, четыреста двенадцать фамилий по потокам, и я нашел свою на положенном месте, на «Ф», между Улановым и Хованским. Форк Р. Г. Все как у людей.
Только напротив моей фамилии, в служебной колонке, где у всех стояла ровная пустота, был отпечатан значок. Маленький, канцелярский, вроде звездочки, какими в документах помечают сноски. Я просмотрел все четыреста двенадцать строк, все четыре потока, дважды, по своей методе: сначала целиком, потом по строкам. Значок был один на весь курс. Мой.
Внизу доски, мелким шрифтом, там, куда никто не досматривает, значилось: «Отмеченным явиться в учебную часть согласно отдельному уведомлению».
Я стоял перед доской, и за спиной у меня шумел просыпающийся кампус, четыреста двенадцать человек начинали свой выпускной год, и у четырехсот одиннадцати из них колонка была чистая.
Инвентаризацию своих страхов я провожу регулярно и держу их учет в порядке, так вот, страха в наличии не оказалось. Оказалось другое, старое, целинское, выученное у окна тарифной конторы: когда система ставит напротив твоей фамилии значок, которого нет у других, это не значит, что тебя заметили. Это значит, что тебя посчитали.
Осталось выяснить, в какую графу.
Глава 2. Выпускной лист
Уведомление пришло к обеду, на планшет, служебным бланком: «Кадету Форку Р. Г. явиться в учебную часть, кабинет 2-14, 15:00». Без темы, без подписи исполнителя, с одним регистрационным номером, и по номеру я, как человек, читающий документы профессионально, определил только то, что бумага исходящая, а не карательная: у карательных серия другая. Три года назад я бы этого не знал. Три года назад я бы шел в учебную часть, повторяя про себя опись имущества. Теперь я шел и повторял таблицу собственных грехов, потому что порядок есть порядок: на разбор надо являться подготовленным.
Таблица выходила короткая и не по сезону чистая. Самовольных отлучек: ноль зафиксированных. Конфликтов с кафедрами: один, замороженный, с электротехникой, но он тянулся с первого курса и на отдельный вызов не заслуживал. Подработки: все по согласованию, бумаги в порядке. Нычка… про нычку думать я себе запретил еще на подходе к лифту. Есть вещи, о которых нельзя думать в казенных коридорах: лицо у человека, это тоже документ, и читают его быстрее планшета.
Учебная часть занимала на второй палубе шесть кабинетов, и пахло там всегда одинаково: тонером, остывшим чаем и решенными судьбами. В приемной 2-14 сидела очередь из троих, все с моего курса, все по своим бумагам, как выяснилось из короткого шепота: один переводился с потока на поток, у второго не сходились зачетные единицы за третий курс, у третьего было «по семейным». Я был четвертым и последним. Система, как обычно, собрала все нестандартные детали в один лоток, чтобы рассортировать за один проход. Я эту логистику уважаю: сам так делаю с крепежом.
Очередь, как всякая очередь, жила разговором. Тот, что переводился с потока на поток, рассказывал, что переводится к невесте, и все у него посчитано: невеста училась на интендантском, распределялась по своему ведомству, и совместная траектория сходилась только при его переводе. Тот, у которого не сходились зачетные единицы, мрачно листал планшет и время от времени сообщал в пространство, что у него украли шесть единиц, он точно помнит, что сдавал. А третий, который «по семейным», молчал, и мы его не трогали: по семейным, это по семейным, тут даже очередь понимает.