Может, бабушка и правда так сильна, что мать ее боится, может, именно она пробудила меня, и все то, что было до поездки туда, я вспоминаю так, словно была заперта в стеклянном гробу и видела только тени, ощущала отголоски чувств. А потом стекло треснуло, и вот я-новая. Не та, что сбежала от мужа, не та, что пряталась от матери, теперь я не буду никуда бежать.
— Мама, за что ты меня ненавидишь? — спокойно спросила я, хотя отлично знала ответ.
Мать чуть чаем не подавилась, посмотрела на меня растерянно, но быстро взяла себя в руки.
— Что за глупости ты говоришь. Как можно ненавидеть своего ребенка? Я желаю тебе только добра.
Так же спокойно я продолжила:
— Ты ни разу в жизни меня не обняла, хотя обнимаешь Марину. Взять сегодня. Я приехала издалека, у меня болит голова и расцарапаны руки, ты не поздоровалась, не спросила, как дорога, ты увидела меня, переменилась в лице и начала ворчать и пилить. Вывод: я очень тебя раздражаю. Может, ты сама себе в этом не признаешься, да и мне не разобраться, почему так. Но если принять как данность, что я тебя бешу, но выгнать ты меня не можешь, давай сойдемся на том, что я буду меньше попадаться тебе на глаза и раздражать, а ты… ты просто не трогай меня. Представь, что меня нет.
Губы матери дрогнули.
— Ах ты неблагодарная дрянь. Да я из-за тебя… из-за… всего лишилась! Учу тебя, бездарную, время на тебя трачу, и такая благодарность?
Ее обида и возмущение были искренними. Она и правда считала, что жизнь на меня положила!
— Просто не трогай меня, — повторила я миролюбиво. — Я большая девочка, и все буду делать правильно, играть не брошу.
— Да ты… знала бы ты… видела бы, сколько я трачу и тратила на тебя времени! Чтобы человеком тебя сделать! Да, трудиться неприятно, иногда — больно. Да. Я понимаю, что в селе тебя по головке погладили, ты хвостом и завиляла, работать не надо, ничего делать не надо. Конечно, бабка теперь хорошая, а я плохая!
А ведь она живет в какой-то своей реальности! Ее рассуждения логичны и последовательны, и ведь не поспоришь. Только одного в этой реальности нет — искренности и любви. Она лжет себе! Умная взрослая женщина лжет себе, чтобы оправдать свою ненависть!
— Как подменили ребенка, — жаловалась мать мне на меня. — Как бес вселился!
— Просто позволь мне быть, — продолжала я, понимая, почему все время подчинялась: детский разум не мог опровергнуть ее доводы, она загоняла меня в ловушку, и даже сейчас почти загнала.
Мать молча схватила то, что я принесла, побросала в сумку, прошагала на балкон и выбросила ее с третьего этажа, как когда-то — котенка, которого я подарила себе на день рождения. Я встала, чтобы рвануть на улицу и спасти гостинцы — варенье наверняка разбилось, но столкнулась с матерью нос к носу, уставилась в ее глаза…
И меня парализовало, начало засасывать в ее зрачки, словно я нематериальная, а потом оп! Скручиваясь от боли, я лежу на медицинском столе, и я — Алла Аркадьевна Литвинова. Идет песок, у меня почечная колика. Боль опоясывающая и такая сильная, что меня рвет желчью, скручивает, и врач-диагност, молодая совсем девчонка, ждет, когда успокоюсь, чтобы проверить почки, смазывает кожу, водит туда-сюда своим аппаратом, хмурится, глядя в экран, и говорит: