Очень хотелось принять душ с дороги, я не стала разбирать сумки, метнулась в ванную, надеясь, что воду еще не отключили, ведь еще десять минут до десяти утра, но кран выплюнул пару капель и закашлял. Все. Воды не будет до вечера. Под ванной стояли два ведра и таз, чтобы смывать унитаз.
— Только всю не выболтай, — напутствовала мать, и я поморщилась.
Поколебавшись между колбасой и ванной, я выбрала второе и принялась с наслаждением обливаться из ковшика холодной водичкой. Длиннющие волосы промыть, конечно, не получится, но я хоть немного освежилась. Когда вышла, обернув голову полотенцем, как чалмой, мать из кухни проговорила:
— Ты бы сначала сумку разобрала.
Я молча понесла гостинцы на кухню. Только сейчас, расслабившись, я понимала, что, пусть всю дорогу и проспала, жутко устала, и меня качает из стороны в сторону. К тому же голова будто бы распухла и начинала побаливать.
Вытащив свою сумку, папину я понесла на кухню, выложила на разделочный стол кольцо домашней колбасы, маленький кусочек сала, вяленую рыбу. До варенья очередь не дошла, мать отчеканила:
— Выброси это. Колбаса сколько ехала? Двое суток. Она давно протухла, как и все остальное.
— Мы приехали за полтора дня, а не за два, это раз. Два, она лежала во льду, — сказала я, не поворачиваясь, вытащила еще холодную бутылку и поставила возле матери. — Потрогай, она холодная. А ночью колбаса и все остальное лежало в морозилке.
— Я просила Севу ничего оттуда не привозить, — отчеканила она. — Алена, выброси, пожалуйста, колбасу и остальное.
— Жалко, — ответила я и повернулась к ней, готовая принять бой. — Думаешь, бабушка тебя отравит? Она если и волшебница, то добрая, и к тебе нормально относится.
Лицо матери оставалось невозмутимым, но взгляд налился свинцом.
— Я просила Севу ничего оттуда не нести в дом, — повторила она холодно. — теперь тебя прошу. Вынеси это за порог.
Ба, да она, оказывается, суеверная! Уверена, что бабушка может ее заколдовать, только по себе, видимо, судит. Ее взгляд остановился на моих расцарапанных плечах, загрубевших пальцах, сбитых коленках.
— Алена, ты посмотри на свои руки! Господи, а ногти…
Каждое ее слово отзывалось болью в черепной коробке, прибавилось глухое раздражение.
— Тебя на люди стыдно выпускать. Будешь сидеть дома, пока не отпаришь руки как следует. Это же надо, до такого себя довести!
Вспомнилось, как она хохотала несколько минут назад, как с этой Олей заигрывала, а для меня — вот этот тон бабки-перепелихи… Я ведь ничего не сделала, просто порог переступила. Как душевно было в Лунино, и как отвратительно здесь. Если бы я вернулась в себя восемнадцатилетнюю, то просто собрала бы вещи и ушла, перекантовалась у Тани, устроилась бы официанткой… А меня такую мелкую кто на работу возьмет? А деньги где-то брать нужно, потому что я в обносках хожу. И жить где-то нужно, пока такое место одно: эта квартира. К тому же нужно присматривать за Мариной и папой.
Мать делает пребывание с ней под одной крышей невозможным. Делала. Невозможной для меня прежней, и взрослой, и маленькой. Маленькая я так привыкла, что она на меня только ворчит, что воспринимала ее голос как фон.