Мужчины, бывавшие у Жозефины на улице Шантерен, — Сегюры, Коленкуры, де Мюны, де Лэгли, господин Жюст де Ноайль, — начинают встречаться в салоне Люксембурга с Дефермоном, Реньо, Монжем, Берлье, Реалем, Камбасересом: вот один из тиглей, и не самый заурядный, где совершается слияние.
Что до женщин, то тут менее блестяще, и может показаться, что наследство Директории принято несколько слишком легко; но если там и встречаются женщины разведенные и женщины скомпрометированные, то по крайней мере уже те, чье одно присутствие способно обесчестить салон, чье одно прикосновение унижает мужчину, — финансистки и спекулянтки, те, чья выставленная роскошь служит вывеской эксплуататорам народной нищеты, чья красота зазывает, чьи драгоценности — укрывательство краденого, чьи туалеты как будто сотканы из преступлений, — они навсегда изгнаны из дома Бонапарта, сметены в сточную канаву, из которой вышли, — они, их сутенеры, их содержатели и их мужья.
Уже и для прочих совершается очищение: принимают не иначе как по пригласительному билету, и дважды появляется в «Монитёре» заметка такого рода: «В декабре минувшего года было большое собрание в Люксембурге. Когда все сошлись в гостиную, Бонапарт приказал слугам развести большой огонь. Он даже повторил этот приказ два или три раза. На что один из них позволил себе заметить, что невозможно положить больше дров в камин. — Этого достаточно, — сказал тогда Бонапарт голосом несколько более громким. — Я хотел, чтобы позаботились развести большой огонь, ибо холод чрезвычайный: эти дамы, впрочем, почти обнажены». К сведению читательниц: благопристойность в порядке дня. А благопристойность в одежде повлечет благопристойность в нравах.
Еще лучше, чем пригласительные билеты, частые, почти непрерывные поездки в Мальмезон, куда столь ограниченное общество допускается лишь по приглашению, служат тому, чтобы отстранять нескромных. А для этих поездок, как и для всякого жизненного отправления, у Жозефины есть высшее искусство всегда быть готовой и всегда находиться в распоряжении мужа. Уже с этого времени часы отдыха, выезда, отъезда, сна — все часы, все мгновения подчинены работе Консула. Кончил ли Бонапарт работать, нужно есть, выезжать, уезжать, всегда внезапно, и всегда Жозефина готова, в туалете, который ей к лицу, и в костюме, который уместен; у нее на губах та же улыбка, столь изученная, что не кажется заученной; с ее губ сходит тот же звук голоса, поющий и нежный, на креольский лад, который ласкает слух, как изысканное прикосновение чувственной руки. Этому тридцатилетнему человеку, у которого до тех пор никогда не было своего дома и который всегда жил на постоялом дворе, она в каждый миг доставляет восхитительное ощущение дома, домашней роскоши, обитаемого салона, населенного улыбающимися, хорошо одетыми, любезными, послушными и нежными существами.
Конечно, у Жозефины в этот момент нет официальной роли: у нее нет никакого места в государстве; на церемониях она присутствует лишь как знатная гостья, из окна или с балкона. Она не вводит в процессии ни себя, ни дочери и предпочитает, чтобы замечали ее отсутствие, а не присутствие; она даже старается не давать повода предположить, что может оказывать влияние на мужа. Надлежит, чтобы знали, что это не принадлежит никому, жене менее, чем кому бы то ни было, как пишет прусский министр, и что он слушает ее лишь в делах благотворительности.