Шарль, отец Наполеона, совсем молодой — ему двадцать три года в 1769 году — по натуре честолюбив и недоволен. Быть может, уже тогда он страдает болезнью желудка, от которой умрет, не дожив до тридцати девяти лет, и беспокойство его характера, неустойчивость его жизни являются ее следствием. Ему не по нраву ни одно из мест, где он оказывается; он не удовлетворен ни одной из должностей, которые получает. Он беспрестанно мечтает о другом: о предприятиях, которые его обогатят, о поручениях, которые принесут ему славу или почет, о местах, которые обеспечат его сыновьям верное будущее и взаимную поддержку; он хочет всего сразу, он торопится, он суетлив, он вносит в свои желания лихорадочность, которая его изнуряет. Добившись милостей, он заранее устает от них и пренебрегает тем, что имеет, ради того, что мог бы иметь.
Он получил ученую степень в Пизе, чтобы стать магистратом, и сумел после завоевания добиться назначения королевским советником, асессором королевской юрисдикции провинций и города Аяччо, но в то же время, как дворянин — ибо он именует себя оруженосцем, — он входит в состав Корсиканских Штатов и интригует, чтобы попасть в комиссию Двенадцати, которая обладает своего рода властью в отсутствие Штатов; особенно же — чтобы быть отправленным депутатом ко Двору. Там он ходатайствует и добивается устройства и руководства тутовыми питомниками; он предлагает осушить болота Сален и добивается предоставления ему этого предприятия; он изобретает и предлагает двадцать других дел, которые все должны вестись им, к его выгоде и за счет государства.
Стилем, изобилующим итальянизмами, но который тем не менее показывает, что он — вещь очень редкая в его стране — говорит и пишет по-французски так, что его можно понять, — а в этом главная причина его успехов у губернаторов и интендантов, не знающих итальянского, — он пишет письмо за письмом, прошение за прошением, смиренный, когда ходатайствует, почти надменный, когда получает от благоволения министров или слабости канцелярий видимость права. Тогда он переворачивает и так и этак полученную концессию, уклоняется от обременительных условий с удивительной ловкостью и отлично умеет ссылаться на обязательства, которые государство, казалось бы, приняло взамен. Он вносит во все дерзость, которая ему удается, самоуверенность, которую ничто не сбивает, не отпускает человека, едва добившись возможности его увидеть; возводит в покровители всякого, кто хоть раз с ним заговорил; упорен до смерти на месте в приемной, куда проник; многословно искренен в изложении своих притязаний и оттого грозен для министров, старших письмоводителей, служащих, даже приставов, которые при звоне колокола, возвещающего открытие или закрытие канцелярий, всегда видят перед собой — с улыбкой на устах, прошением в руке, с готовым красноречием — этого вечного просителя, которому, устав от борьбы, в конце концов ставят подпись, которой он требует.
Но государство — не все: в других делах Шарль столь же ретив в создании себе прав, столь же ловок в их отстаивании, столь же упрям в извлечении из них выгоды: он затевает, поддерживает и ведет бесчисленные тяжбы — из тех, что передаются третьему поколению потомков и которые, если их выиграть, стоят целого состояния; он тешит себя надеждами на наследства столь дальние, что они кажутся воображаемыми, высчитывает степени родства, составляет генеалогические древа, посещает отысканных кузенов, которым доказывает родство, забытое веками. Ему мало собственных дел — он берет на себя чужие: пенсия для одного, должность для другого, милости, смягчения наказаний, вспомоществования. Он вечно в движении, вечно в тревоге и надежде; каждый день он строит какой-нибудь новый замысел, умножает хлопоты, письма, поездки; он без конца учитывает будущее и находит в нем верные средства, чтобы заткнуть дыры прошлого: что до настоящего, то в нем он не живет.