Объяснения кончились. Осталось то, что было перед глазами.
Надежда Аркадьевна записала в книгу: «Беляев. Вход — витрина комиссионки на Ильича». Потом посмотрела на меня поверх книги. Так смотрит человек, который тридцать лет проверял чужие тетради и ни разу не поставил пятёрку просто так.
— Новенький, значит, — кивнула она. — Спрашивайте. Только коротко: сегодня ночь открытия.
— Так что это за аукцион? — повторил я.
— Раз в год он появляется в городе на тридцать ночей, — объяснила Надежда Аркадьевна. — Входы — через витрины обычных магазинов. Ваша витрина — один из входов.
— А почему она пустила меня? — удивился я. — Я это стекло пятый год мою.
— Сегодня вы увидели плашку над вещью, — продолжила Надежда Аркадьевна.
Вот тут стало по-настоящему страшно, до холода в животе. Про плашку над «Паркером» я не сказал ни одной живой душе, даже Денису. А она знала.
— Над ручкой. — Я уставился на неё. — Откуда вы…
— Иначе бы вас витрина не пустила, — объяснила Надежда Аркадьевна. — Кто плашек не видит, тот и в тёмном стекле видит только своё отражение. Таких, как вы, у нас называют разбуженными.
— И много нас таких? — спросил я.
— Хватает, — ответила она.
— А продают здесь что? — продолжал я засыпать её вопросами.
— Вещи вроде вашей ручки. Которые умеют больше, чем им положено. — Надежда Аркадьевна говорила так буднично, будто речь шла о пуговицах.
— А очки — это что? — спросил я. — У ручки на плашке было: вторая цена, четыре очка. Платить-то чем?
— Деньгами, как везде, — пояснила она. — Деньги — первая цена, очки — вторая. Очки пишет Аукцион тому, кто провёл сделку. Чем больше очков, тем больше умеете. Кто сколько набрал за год, видно на табло.
Я вспомнил строку, которая повисла у меня перед глазами, когда Денис расписался «Паркером»: «+16 тебе». Об этом, видимо, и речь.
— Как это — Аукцион пишет? — не выдержал я. — Аукцион — это зал, лоты и человек с молотком. Я в таком семь лет работал. У нас начисляла бухгалтерия, и то с ошибками.
— Увидите. — Объяснять, как Аукцион начисляет очки, Надежда Аркадьевна не стала. — Вы сегодня гость: смотрите с галереи, без ставок и без голоса.
— Без голоса — это как? — удивился я.
— Это молча, — уточнила она. — С галереи в торгах не участвуют.
Надежда Аркадьевна встала. На поясе у неё звякнула связка латунных ключей — громко и тяжело. Во сне ключи так не звенят.
— Идёмте, Максим. — Надежда Аркадьевна вздохнула. — Последний лот ночи ждать вас не будет.
Я пошёл за ней. Страх ещё сидел в животе, но любопытство было сильнее: мне хотелось увидеть, что за второй дверью.
Надежда Аркадьевна открыла вторую дубовую дверь, и у меня перехватило дыхание. В зале за ней поместились бы три наших Дворца культуры вместе с парковкой.
Потолка я не нашёл: колонны уходили вверх, в тёплую темноту, и где она кончалась, видно не было. Внизу рядами стояли длинные столы, над каждым горела лампа под зелёным абажуром, как в читальном зале Белинки, только столов было не двадцать, а под сотню. Над залом полукругом шла галерея с резными перилами. В дальнем конце поднимался помост с кафедрой, а над кафедрой, в стеклянном футляре, висел молоток — деревянный, с латунным ободком, на вид самый обыкновенный. Висел он так, как в музее висит главная вещь зала: отдельно, под своим светом. Пахло воском, деревом и деньгами — новыми банковскими пачками.