Глава 1
Без пяти одиннадцать вечера, тридцать первого октября, мне на стойку поставили царское серебро.
Принёс его мужик в шапке-петушке. Такие я в последний раз видел году в двухтысячном на пацанах, которые меняли у нас во дворе картриджи для «Денди». Подстаканник он придерживал пальцем, будто тот мог сбежать.
Мужик вытер рукавом лоб под шапкой.
— Царский, — сказал он с напором, будто я уже спорил. — Бабка до войны покупала. Серебро. Меньше десяти тысяч рублей не отдам.
Я взял подстаканник. Тяжёлый, чернёный, на боку Кремль и спутник над звездой. Я его перевернул. На донце мелко стояло: «МНЦ» и «Ц. 2 р. 40 к.».
— Это мельхиор, Кольчугино, семидесятые, — сказал я. — Вот маркировка сплава: МНЦ. И советская цена на донце: два рубля сорок копеек. Спутник тоже намекает: до войны спутники над Кремлём не летали. Могу выставить на комиссию за семьсот.
Мужик посмотрел на донце, потом на меня, потом опять на донце. Так смотрят на чек в «Пятёрочке», когда на кассе пробили дороже, чем на ценнике.
— Бабка говорила — царский.
— Бабка вас любила и не хотела расстраивать, — сказал я с самым серьёзным лицом. — Семьсот.
На «семьсот» дёрнуло зуб, будто это его оценили в семьсот, и серьёзное лицо далось мне совсем легко.
Мужик забрал подстаканник и ушёл. Видимо, решил попробовать продать его на «Авито». За десять тысяч он этот подстаканник и за пять лет не продаст.
Меня зовут Максим Беляев, мне тридцать четыре, и пятнадцать лет из них я говорю людям, сколько на самом деле стоят их вещи. Люди этого не любят. Зуб тоже не любил: верхняя шестёрка слева опять ныла с обеда. Я разжевал вторую за вечер таблетку из пачки за сто двадцать рублей. После аптеки у меня осталось 2 820 рублей. Хозяйка комнаты к десятому ноября ждала восемнадцать тысяч. На прошлой неделе она дважды упомянула племянника из Серова, которому «очень нужна комната». Дважды — это уже не намёк. Я весь вечер считал, сколько не хватает на комнату, и каждый раз выходило одинаково плохо.
Зажужжал телефон. Звонила Лариса Геннадьевна Соколова, хозяйка комиссионки на Ильича, где я пятый год сижу ночным приёмщиком. Я прямо видел её на кухне: стрижка цвета «баклажан», очки на цепочке, дорогой маникюр, кофта с катышками и калькулятор. Вечером, закрывая кассу, она сказала мне без всяких предисловий: если в ноябре не вытянем — закрываюсь. Теперь она спросила:
— Кто был?
— Царь с подстаканником за два рубля сорок копеек, — ответил я.
— Не взял? — спросила Лариса.
— Он не отдал, — ответил я.
— И ладно, — вздохнула Лариса. — Если опять холодильник гудит — стукни по правой стенке. И лампу в витрине выключи: на ночь хватит той, что над кассой.
И отключилась. Лариса разговаривает так, будто за каждое слово платит из своего кармана.
Холодильник гудел. «Бирюса» стояла в подсобке с тех времён, когда комиссионкой заведовала ещё Ларисина мама, и гудела на всё, что ей не нравилось. Я пошёл стучать и по дороге открыл новости. Во второй строке ленты было фото: человек держал на ладони карманные часы. Загар у него был явно не уральский.