Часы я узнал раньше, чем его.
Под фото стояло: московский аукционный дом «Ладья» открывает в Екатеринбурге дневной филиал, главный эксперт — Станислав Гладких. «Дневной» — будто бывает ночной.
Семь лет я работал экспертом в Горнозаводском аукционном доме, сокращённо ГАД. Пять лет назад к нам пришли эти самые часы. Я снял циферблат и нашёл под ним процарапанную подпись мастера, которую до меня пропустили трое. Написал заключение. В каталоге автором заключения стоял Станислав Гладких, заведующий экспертным отделом. Его позвали на телевидение рассказывать, как он нашёл подпись. Часы продали за девять миллионов рублей. Мне выплатили обычную ставку, как за чайный сервиз. Я уволился. А через месяц встретил его на выставке и сам, первым, протянул ему руку. И это бесит меня больше всего.
— Сволочь, — сказал я вслух.
«Бирюса» согласилась и загудела громче. Я стукнул её по правой стенке. Пять лет я ругаю его, глядя на фотографии в новостях, а ему в лицо сказал «здравствуйте». Воспитанный я человек, аж противно.
Мама на Кировградской знает всё. Что я уволился, я сказал ей в тот же вечер. Что пять лет сижу ночным приёмщиком в комиссионке — она тоже знает, и соседкам она так и говорит: сын в комиссионке, оценщиком, по ночам. Про подпись она верит мне. И телевизору, где её нашёл Гладких, тоже верит: «Он же по телевизору говорил, Максимка». Переспорить телевизор словами я так и не смог.
Без двадцати двенадцать звякнул колокольчик над дверью.
Вошёл мужчина лет тридцати пяти в рабочей куртке. На рукаве темнело свежее пятно машинного масла: он пытался его оттереть и только размазал. Он положил на стойку паспорт, а на паспорт — футляр.
— Мне нужно восемь тысяч сегодня ночью, — сказал он. — До утра ждать не могу.
По паспорту он был Антон Сергеевич, тридцать шесть лет. В футляре лежал «Паркер Дуофолд»: чёрный лак, золотая отделка, толстый и солидный. Таким только договоры на миллионы подписывать.
— Отец дарил, — сказал Антон Сергеевич. — «Газель» у меня на штрафстоянке, сегодня забрали. А к семи мне на развоз. Не выйду — возьмут другого.
Отцовский подарок сдают за восемь тысяч, когда других вариантов уже нет. За годы работы я это хорошо усвоил.
Я открутил колпачок. Перо золотое, «18K 750», родное: такое и ставили на эту модель. Колпачок я покрутил под лампой. Лак у зажима был темнее и глянцевее — узкая полоска, где годами сидел старый клип и прикрывал лак от пальцев. Нынешний клип сидел на миллиметр выше полоски. Он был новым и блестел заметно ярче остальной отделки.
— Клип меняли. — Я указал мужику на ручку. — Видите полоску? Там стоял родной. Этот чужой и сидит выше. Перо родное, золото. Если ждать покупателя, ручка стоит двенадцать тысяч. С родным клипом было бы пятнадцать тысяч. Магазин купит её у вас прямо сейчас за восемь тысяч.
Он смотрел на полоску, не на меня.
— Родной. Отец так и дарил. — Он поднял на меня глаза. — Восемь тысяч. Мне столько и надо.
Я набрал Ларису и назвал цену выкупа и цену продажи.
— Выкупай за восемь тысяч, продавай за двенадцать тысяч, — распорядилась она. — Продашь сегодня — две тысячи твои.