Две тысячи. Это пломба: в клинике на Орджоникидзе мне по-соседски обещали поставить её за эти деньги, без снимка. Больше не придётся глушить боль таблетками. «Сегодня» у Ларисы кончается утром, когда она открывает дверь своим ключом. У меня было девять часов, чтобы найти человека, которому посреди ночи нужен «Паркер» за двенадцать тысяч.
Верх бланка выкупа Антон Сергеевич заполнил сам: фамилию, адрес — крупным наклонным почерком, с «д», у которой хвост закручен назад. Опись я писал принесённым «Паркером», чтобы заодно проверить, как он пишет. Часы над кассой показывали две минуты первого.
«Ручка перьевая Parker Duofold, перо — золото 750-й пробы, клип заменён. Выкуп — 8 000 руб.».
Перо шло мягко, оставляя ровную синюю линию. Я поставил точку — и под моей строкой проступила ещё одна. Тоже синяя. Не моя. Наклонная, крупная, с той самой закрученной «д»:
«Клип сломал сам, когда уронил ручку. Поставил китайский».
— Это ещё что такое? — удивился я.
По рукам прошёл холодок, как бывает, когда в пустом магазине за спиной звякает колокольчик, а там никого.
Первым делом я подумал про чернила: бывает, старые проступают с оборота. Перевернул бланк — оборот чистый. Потом подумал про копирку. Копирки не было: бланки Лариса печатает на принтере, пачкой. Может, это написал Антон Сергеевич? Но с тех пор как я начал опись, бланк лежал передо мной. Я держал его за край, а Антон Сергеевич стоял в метре от стойки, засунув руки в карманы.
Как появилась надпись, я не понимал. А замену клипа я заметил без всякой ручки, потому и сказал двенадцать тысяч, а не пятнадцать тысяч. Теперь на бланке было ещё и признание хозяина: сам сломал, сам поставил китайский. Значит, про замену знал, когда принёс ручку. Его почерком — можно сверить с фамилией наверху.
Я развернул бланк к нему. У меня клиент читает всё, что написано, до подписи. Иначе потом полгода ходит и доказывает, что его обманули.
— Вот тут у вас написано. — Я ткнул пальцем в строку. — Прочитайте, пожалуйста.
Он прочитал. Потом прочитал ещё раз. Лицо у него посерело. Антон Сергеевич вытащил руки из карманов, но за бланком не потянулся.
— Это мой почерк, — тихо сказал Антон Сергеевич. — Я этого не писал. Я это думал. Пока вы колпачок крутили.
Он с опаской смотрел на «Паркер» у меня в руке. Отпираться он не стал: минуту назад сказал «родной», а ручка написала его почерком «сломал сам».
— Заберите её. — Он смотрел то на меня, то на ручку. — Восемь тысяч, и всё. Не хочу, чтобы она про меня ещё что-нибудь написала.
Расписался он ручкой на верёвочке, которую Лариса когда-то унесла из Сбербанка. К «Паркеру» он больше не притронулся. Деньги пересчитал два раза, у двери оглянулся — на ручку, не на меня — и вышел. Человеку к семи утра надо было вызволить «Газель», а ручка только что выдала его мысли, да ещё его почерком.
Колокольчик ещё качался, а я уже взял чистый лист. Надо было проверить, повторится ли это со мной.
Акт сдачи смены я пишу Ларисе каждое утро. В нём мы договариваемся, в каком состоянии я передаю ей магазин: я сдаю, она принимает, внизу две подписи. Лариса складывает акты в папку и никогда их не читает. Я приготовил такой акт и вывел «Паркером»: «Оборудование передаю без повреждений».