Потом отпер входную дверь и вышел на улицу. Ночь была холодная, по Ильича ползла пустая маршрутка. Снаружи витрина была как витрина: тёмное стекло, подсвечники, пыльный самовар на полке, никакого жёлтого света. В открытой створке задней панели виднелась моя рулетка, а лента от неё обрывалась у самого стекла, будто её отрезали по линейке. От витрины до проезжей части я насчитал семь шагов. Зачем считал — не знаю. Считалось.
Я вернулся, запер дверь и отпустил фиксатор. Лента с шелестом вернулась — вся, целая, даже тот кусок, которого снаружи не было. И тёплая, будто полежала на батарее. Я повертел рулетку в руках. Понял я из этого опыта немного, но одно понял: лента туда сходила и вернулась. Значит, и оттуда возвращаются.
В левом кармане у меня лежала синяя двухтысячная с космодромом — на пломбу. В правом — 2 820 рублей на оплату комнаты. Зуб ныл. Сердце колотилось, как в тринадцать лет на тарзанке над Шувакишем: страшно до дрожи в коленках — и всё равно прыгаешь. Я включил на телефоне запись видео — если не вернусь, пусть Лариса хоть посмотрит, куда делся её ночной приёмщик, — и оставил телефон на стойке, направив камеру на проход. Потом шагнул через раму витрины.
В коридоре было тепло — не как у нас в магазине, а как в июле, градусов под тридцать. Вот почему лента вернулась тёплой. Под ногами скрипели доски, под потолком горели жёлтые лампы. Я считал шаги — со страху, как считают ступеньки в тёмном подъезде. На седьмом, по моему счёту, должна была начаться проезжая часть. На седьмом ничего не началось: доски, лампы, тёплый воздух. На двадцатом я упёрся в дверь и открыл её.
За дверью была комната, обшитая дубом до самого потолка. Посередине стоял стол, на столе лежала книга толщиной с кирпич. За столом сидела женщина лет пятидесяти пяти в тёмном платье и сером вязаном жакете. За её спиной была вторая дверь, тоже дубовая.
Меня взяла оторопь. Я стоял на пороге и не мог решить, что делать: здороваться, извиняться или бежать обратно, пока витрина открыта.
— Закройте за собой, — бросила она, не поднимая головы. — Дует.
Я закрыл. Постоял и приоткрыл снова: вдруг там уже улица? Там был коридор, жёлтые лампы, а в самом конце — наша витрина, маленькая, как экран телефона, и в ней край стойки. Я закрыл дверь ещё раз.
Спина у меня выпрямилась сама. Так на меня действовала только наша завуч — больше всего запомнился тот раз, когда она вошла на химию, а у нас на парте горел магний. Про себя я так её и назвал — завуч.
— Здравствуйте, — сказал я. — А где это я?
— На Ночном аукционе. — Женщина наконец посмотрела на меня. — Руднева, Надежда Аркадьевна. Фамилия?
— На каком аукционе? — Я удивленно смотрел на неё. — У меня за спиной комиссионка на Ильича. Тут должен быть тротуар и остановка «Уралмаш».
— Фамилия, — повторила Надежда Аркадьевна.
— Беляев, — сказал я. — Максим.
Пока она обмакивала перо, я положил ладонь на стену. Дуб был тёплый. Я провёл пальцами по панели и присмотрелся к торцу: волокна продолжались и там. Массив, а не шпон на ДСП — одно от другого я отличаю пятнадцать лет. Тогда я стал перебирать объяснения. Таблетки я уже исключил: строку на бланке видел и Антон Сергеевич. Розыгрыш? Лариса полтора часа назад решила, что мы с Денисом её разыгрываем. Теперь, выходит, разыгрывают меня? Только кто станет строить дубовую приёмную за витриной ради ночного приёмщика с 4 820 рублями по карманам? Меня дешевле разыграть по телефону.