Вот это было интересно. Немец, который всю осень шёл вперёд и землю копал только под ночёвку, вдруг сел долбить мёрзлый грунт. Мёрзлый грунт ломами не рубят на сутки. Его рубят, когда собираются в нём зимовать.
К вечеру в графу «нет» легла кухня: с той стороны второй день не тянуло ничем, кроме холода.
Грачёв вывел в третьей графе: «Копают. Всерьёз» — и посмотрел на меня поверх очков. Я пожал плечами. Пожимать плечами я за три месяца научился убедительно: легенда съедает больше сил, чем немцы.
Вечером Кабаков подвёл под происходящее научную базу.
— Ты, Витёк, слушаешь не то, — объявил он, устраиваясь у печурки со своим хозяйством: гребешок, свечной огарок и рубаха очередного страдальца. — Ракеты, «рама»… Войну сейчас решает не пушка.
— А кто?
— Вошь.
Отделение, набившееся в тепло, довольно завозилось. Кабаковская наука шла у нас вместо театра.
— Вошь, — Кабаков поднял гребешок, как указку, — животное справедливое. Она идёт туда, где тепло и где немыто. Тепла теперь нет ни у нас, ни у него. А мыто у кого? У нас — я. Двадцать два года стажа, позиционная война, каждую субботу прожарка. А у него кто? — Он обвёл блиндаж гребешком и сам ответил: — Никого. Немец летом воевал, ему баня была без надобности, он к Волге шёл. А вошь — она не к Волге идёт. Она к телу. И сейчас она у него встала на зимние квартиры всем поголовьем. Без единого выстрела.
— Так, может, она его нам и доест? — обрадовался Митька.
— Доедать будем вместе, — с достоинством согласился Кабаков. — Она снизу, мы сверху.
— А чесать его кто будет?
— У них Гитлер есть. Пусть он и чешет.
Хохотали так, что часовой сверху постучал прикладом: тише, мол, немца разбудите.
Карасёв спустился к нам на другой день, к вечеру, стряхнул с шапки снежную крупу и сел на патронный ящик — с тех пор как ящик переехал к Бартошу, сидеть на нём дозволялось только начальству, и то под присмотром.
— Обухов. Сверху требуют контрольного пленного.
— Кому-то стало интересно, что напротив.
— Всем стало интересно, что напротив. Сосед слева докладывает движение, сосед справа докладывает тишину, штаб дивизии желает знать, кого из них пороть. — Карасёв потёр лицо. — Приказано взять. Сможешь тихо?
— Тихо смогу. Только слушать его будем во вторую очередь.
— А в первую?
— Обыскивать. Пленный со второй линии знает мало, а врёт много — его так учили, и учили хорошо. А сидор врать не умеет. Что у человека в мешке, то у него и в дивизии.
Карасёв посмотрел на меня с сомнением, но спорить не стал. После Тракторного он вообще спорил со мной реже, чем следовало бы по уставу.
— Протокол по форме. И сидор свой… тоже по форме опиши, раз он у тебя такой разговорчивый.
Дуров к тому времени два вечера пролежал на гребне и читал немецкую передовую, как свою делянку. Боевое охранение сидело у немца в старой воронке перед проволокой, смены ходили из-за гребня по ходу сообщения. Про смены Дуров сказал главное:
— По двое ходили. Теперь один сидит.
— Точно один?
— Второй раз за день приходит. С термосом. И уходит.
Пост, на котором вместо двоих сидит один, — это не пост. Это доклад в третью графу. Брать решили его.