Сидор его принял Синицын — так, как принимают материальные ценности: развязал, расстелил тряпицу и стал выкладывать по одному предмету, вслух, для протокола.
— Бельё исподнее — одна пара. Штопаное. — Он поднёс к свету. — Хорошо штопает, зараза, стежок частый… Носки — двое. Бритва. Помазок. Ложка. Котелок… Газета.
Газетой немец обматывал ноги под сапогами. Я расправил её у коптилки: третье ноября. Свежее у них, выходит, теперь или не печатали, или не довозили.
— Табак?
Синицын вывернул кисет. Кисет был пуст той особенной пустотой, какая бывает у посуды, которую не просто опорожнили, а выскребли и вылизали. За отворотом пилотки сыскался окурок эрзац-сигареты в полтора пальца — весь табачный запас, и хранил он его, судя по отвороту, как сберкнижку.
А потом Синицын достал банку.
Жестянка, ихняя, мясная, и поверх крышки — сургучная нашлёпка с орлом. Неприкосновенный запас. Сургуч был цел.
Синицын повертел её, поставил на тряпицу отдельно от прочего и посмотрел на меня. Я посмотрел на немца. Немец на банку не смотрел — научился, наверное, не смотреть.
— Порядок, — оценил я.
Больше про банку никто не спросил.
Говорили мы минут двадцать. Батальон, рота, смены — всё сошлось с грачёвским листом до запятой. Подвоза нет четвёртый день. Кухня — раз в сутки, вечером. Хлеба — он показал двумя пальцами толщину ломтя, и толщина была такая, что Митька за его спиной присвистнул. Приказ — стоять, окапываться. Про то, что у них за спиной, он знал ровно два слова: «странные слухи». Слухам он был обучен не верить.
Первый свой вопрос он задал не про плен и не про расстрел.
— Brot? — и подбородком в сторону нашего мешка.
Бартош, не дожидаясь кивка, отрезал ломоть — нормальный, во всю буханку. Немец ел так, что смотреть на это можно было только по очереди.
Недоля повёл его к Карасёву вместе с сидором и протоколом. В протоколе я написал всё как есть, а от себя добавил одно наблюдение — про мины, которых не было. Пусть и в штабе почитают чужое молчание.
Синицын тем временем закрыл бухгалтерию: достал тетрадку, послюнил карандаш.
— Один картечный. Основание?
— Термос, — влез Митька.
— «Уважительное», — вывел Синицын, и сорок восемь сошлось у него с сорока восемью.
Я сидел у коптилки над грачёвским листом. Графы распухли за три дня так, что лист продолжился на обороте, и весь этот оборот, если уметь читать, повторял одно и то же слово. Я уметь был обязан — тридцать лет вперёд отсюда за это слово ставили зачёт. Отделению оставались до него сутки, и чего в моём молчании было больше, конспирации или жадности, я, честно говоря, не знал: последний день это знание было моё, личное, как окурок за отворотом.
Слово пришло утром, снизу, с водоносами.
Митька влетел в блиндаж, не сняв с плеча коромысла с котелками, и с порога — шёпотом на весь курган:
— Витёк! Внизу говорят… водоносы, с переправы… наши за Доном! Идут сюда! Всем берегом говорят!
Блиндаж замер. Смотрели на меня — с девятнадцатого числа у них вообще завелась манера в непонятных случаях смотреть на меня. Я разглядывал трофейную ложку.