— Брешут же? — с надеждой на обратное спросил Митька. — Витёк? Ну брешут?
Ответил ему Бартош. Он сидел у входа на своём ящике и смотрел не на Митьку, а на запад, сквозь накат, как будто там было окно.
— Не брешут. Пошло.
Глава 2
Сводку принесли на другой день, к обеду. Уже официальную, руками замполита — он прочитал нам, оставил переписанный от руки листок и полез дальше по норам: таких листков у него была ещё пачка, а курган длинный. К вечеру листок дважды обошёл всё отделение; потом его отобрал Митька и в третий раз прочёл вслух — с выражением, как когда-то письма.
— «В последний час», — объявил он и выдержал паузу, как в клубе. — «Успешное наступление наших войск в районе города Сталинграда…»
Читал он хорошо. На Калаче прибавил голос. Кривомузгинскую взял по слогам, не сбился. На словах о двух перерезанных железных дорогах голос у него сел, и конец листка Митька дочитал почти шёпотом, отчего вышло только громче.
Слова «окружение» в сводке не было. Митька опустил листок. Кабаков перестал скрести подбородок. Ерёмин аккуратно положил ложку. Синицын беззвучно шевелил губами — не то считал немцев, не то уже ставил их на баланс.
Я молчал вместе со всеми. Своё уже отрадовался девятнадцатого, на бруствере. Теперь ждал второго февраля. До него было ещё воевать и воевать.
Грачёв смотрел не в листок — на меня. Снял очки, протёр и ничего не спросил. Из всего отделения он один умел не спрашивать так, что это было слышно.
К сумеркам слух о чтеце дошёл до соседей, и Митьку дважды уводили по ходам — читать листок другим взводам. Возвращался он охрипший и важный, как артист с гастролей.
Вечером в блиндаже случился разговор, которого не было ни разу за всю осень.
Начал его, конечно, Митька.
— А я после войны первым делом высплюсь, — сообщил он в потолок. — До обеда. Не… вру. Не высплюсь. Квашня в три часа подходит, она ждать не будет. Ну хоть будить меня будет мамка, а не старшина — уже жизнь.
— После войны, — Кабаков поднял палец, — первым делом будет баня. И париться в ней фронтовые будут вне всякой очереди. Это я тебе как будущий хозяин заведения говорю. Гражданские — по средам.
— А кто фронтовой, кто гражданский — ты по чём определять будешь?
— По спине, — отрезал Кабаков, и Митька почему-то не нашёлся.
Ерёмин долго молчал, слушая, потом сказал — не нам, а печурке:
— А я себе печь сложу. Свою. Сорок лет чужие кладу, а своей нет. Русскую, с лежанкой. — Подумал и добавил честно: — Лежанку — жене.
— А я — жить, — Синицын пожал плечами на общий смех. — Чего ржёте? Это, между прочим, из всего названного самое трудное. Бани вон стоят себе, печи стоят. А ты доживи сперва.
Недоля сказал, что у них дома об эту пору рубят капусту, и надолго замолчал.
Тюрина спрашивать не стали. Тюрин скажет сам, если захочет. Лет через пять.
Бартош в разговоре не участвовал. Он сидел у входа, слушал, а потом подсел к Грачёву и попросил негромко, как просят прикурить:
— Юра. Начерти мне.
— Чего начертить?
— Где мы. Где Дон ихний. И где Смоленск.
Грачёв достал чистый лист, прикинул расстояния и начертил: Волга петлёй, Дон коленом, крестик здесь, кружок далеко слева, у самого края листа. Бартош взял лист обеими руками и долго смотрел, шевеля бровями. Потом отмерил пальцами расстояние от крестика до кружка.