Так проходили годы. Я росла между молотом и травами, между жаром горна и тихими вечерами у клавесина. Отец учил меня точности. Мама – мягкости. А Серые Хребты каждый день стояли на горизонте молчаливым напоминанием о том, что даже после самого страшного пожара земля всё равно продолжает жить.
В семнадцать лет я узнала, что столичная Академия Аурелии раз в год проводит открытые испытания. Принимает не только покровительство и деньги. Теория, руны, контроль базовой магии.
Я готовилась два года. Как могла, как успевала. Просто каждый день понемногу отбирала время у сна, у работы и у тех редких часов, когда можно было просто сидеть без дела.
Сначала я думала, что достаточно будет книг. Читала всё, что могла достать. Сидела ночами над свитками из старых архивов, переписывала формулы, учила руны наизусть, пока глаза не начинали гореть. Теорию я впитывала жадно – историю аффинитетов, строение щитов, принципы стабилизации потока. Но очень скоро поняла: одних знаний мало. Огонь не слушается того, кто только читал о нём.
Тогда я начала тренироваться сама. Рано утром, ещё до того, как отец разжигал горн, я уходила за дом – туда, где начинался редкий лес у подножия Серых Хребтов. Там, между старых камней, я училась вызывать пламя маленькими, точными порциями. Сначала просто шар на ладони. Потом – удерживать его минуту, две, пять, не давая разрастаться. Потом – менять форму: вытягивать в тонкую нить, сжимать в плотную искру, рассеивать почти до невидимости.
Я придумывала себе задания, каждый раз пытаясь их усложнить. Зажигать свечу на расстоянии вытянутой руки – и тут же гасить, не оставляя даже дымка. Нагревать металлический прут ровно до той температуры, когда он начинает мягко светиться, но ещё не краснеет. Держать пламя внутри ладони так, чтобы снаружи кожа оставалась лишь чуть тёплой. Самое сложное было не создать огонь, а вовремя его отпустить. Полностью. Без остатка.
Именно тогда я впервые по-настоящему поняла, что огонь – это не только сила.
Однажды зимой, когда я слишком сильно разозлилась на очередную неудачу, пламя вырвалось резко и жадно. Оно не просто вспыхнуло – оно рванулось вверх, опалив нижние ветки сосны и оставив на снегу чёрный оплавленный круг. Жар ударил мне в лицо так, что на мгновение перехватило дыхание. А потом пришёл откат. Острая, жгучая боль разлилась по рукам и груди, будто кто-то изнутри провёл раскалённой проволокой. Я села прямо в снег и долго дышала через стиснутые зубы, пока дрожь не отпустила.
В тот день я впервые испугалась собственного аффинитета по-настоящему. Не чужого огня. Своего.
С этого момента тренировки стали другими. Я уже не пыталась сделать пламя больше или ярче. Я училась делать его тише. Послушнее. Я заставляла себя вызывать огонь в момент усталости, в момент раздражения, даже когда руки дрожали от холода – и каждый раз удерживать его ровным. Иногда специально злила себя воспоминаниями о насмешках городских мальчишек или о том, как библиотекарь когда-то отказал мне в редкой книге. И тут же требовала от пламени послушания. Контроль. Полный. Без права на вспышку.