Она не просто не смотрела. Она избегала. Намеренно. Аккуратно. Так, будто заранее проложила маршрут, в котором меня не существовало.
Внутри что-то тихо и очень четко оборвалось – так, будто из груди вынули что-то живое и оставили пустое место.
Свет погас почти полностью, сам собой.
Я стоял посреди сверкающего зала, среди музыки, смеха и чужого праздника, и впервые за все эти недели чувствовал, как между нами ложится не расстояние.
А стена.
Элара
Сборы растянулись на целый час, хотя платье уже лежало готовое, а туфли стояли у кровати.
Я несколько раз подходила к зеркалу и отходила. Надевала платье. Снимала. Снова надевала. Теплый бронзовый оттенок с медным отливом ложился на фигуру точно, строго, без лишнего. Волосы я собрала просто – так, как умела. Цепочку застегнула дрожащими пальцами.
Идти или нет.
Если не пойду – это будет уже не просто отсутствие. Это будет бегство. И тогда придется логично продолжить: закрыть дверь, не выходить лишний раз, сократить все до минимума до самого выпуска. Я не имела права на это. Не после всего, что уже успела пройти. Не после того, как столько людей встали рядом.
Поэтому я пошла.
Избегать Кайдена оказалось сложнее, чем я думала. Академия внезапно стала слишком маленькой. Я выбирала другие лестницы, другие переходы, выходила на пять минут раньше или позже. Каждый раз, когда слышала знакомый спокойный голос за поворотом, сердце сжималось так, что дыхание на секунду пропадало. Я не была готова говорить. А молчать рядом с ним уже тоже не получится.
Перед зеркалом в последний раз я стояла долго.
С одной стороны – тихое, упрямое чувство: я иду. В платье, которое кто-то выбрал специально. В туфлях, которые принесли с извинением. Не как просительница и не как случайность. С другой – тяжелая, тупая боль. Мне предстояло выстроить границу. Жесткую. Заметную. Я понимала, что когда-нибудь нам все равно придется поговорить. Что я обязана объяснить эту резкую перемену. Могла бы сделать все плавнее, мягче. Не так очевидно. Но каждый раз, когда я представляла его рядом и необходимость открыть рот, на глаза сразу наворачивались слезы. Горячие. Предательские. Я знала: если начну говорить сейчас – не смогу их сдержать. А плакать при нем было бы еще хуже.
Поэтому пока – только расстояние.
Я вошла в главный зал через дальний вход. Специально. Несколько удивленных взглядов скользнули по мне и тут же отвелись – кто-то слишком быстро, кто-то слишком медленно. Я прошла вдоль края, держа спину прямо, и почти сразу нашла своих.
Мира в изумрудном бархате выглядела спокойной и собранной. Селина светилась мягким, но уверенным светом. Эдрик уже что-то тихо рассказывал близнецам. Томас просто стоял рядом – моя большая, надежная точка опоры. Они приняли меня без лишних вопросов. Только Мира чуть дольше задержала взгляд, но промолчала.
Торжественная часть началась вовремя. Ректор поднялся на небольшое возвышение. Голос его был ровным и тяжелым, как всегда. Он говорил о традиции, о свете в самую длинную ночь, о том, что первокурсники отныне – не гости, а часть Академии. После короткой речи выступили несколько студентов старших курсов. Девушка с воздушным аффинитетом создала над залом медленно вращающуюся сферу из серебристого тумана, в которой вспыхивали крошечные звезды. Юноша выстроил сложную светящуюся конструкцию, похожую на распускающийся цветок. Оркестр играл глубоко и чисто. Зал дышал восхищением, шепотом и сдержанными аплодисментами.