Хотя еще недавно Рита и себя считала надежной и тоже себе доверяла. Но вот так взяла и глупо проболталась! И кто ее за язык тянул? – Что ж, надеюсь, слухи не поползут дальше. В следующий раз спроси у меня разрешения, прежде чем кому-то рассказывать. Дмитрий Алексеевич говорил таким тоном, будто отчитывал ее. И это было правильно. – Конечно! – согласилась Рита. У нее словно камень с души свалился, когда она услышала, что Дмитрий Алексеевич не считает это катастрофой и готов ее простить. Но… вот так просто? Не мог же он просто пожурить и погладить ее по голове за нарушение такого важного правила. Ощущение вины всё еще терзало Риту. Инцидент казался незавершенным и требовал более тщательного рассмотрения. Рита сказала: – Мне тяжело носить в душе след некрасивого поступка. Я буду благодарна, если вы простите меня, и готова принять любое ваше наказание. С этими словами Рита, поддавшись какому-то порыву из глубины души, робко обняла Дмитрия Алексеевича. Хоть она и не любила боль как таковую, сейчас ее ничуть не пугала перспектива быть по-настоящему сильно выпоротой. Боль, как незначимый побочный эффект, сейчас виделась благом и могла служить доказательством того, что она действительно будет наказана. "Впрочем, всё на усмотрение Дмитрия Алексеевича", – подумала Рита. Тем не менее, убежденная в его лучших качествах – справедливости, твёрдости духа и безупречном чувстве меры – Рита была уверена, что он не мог допустить того, чего нельзя было бы выдержать. Рита всегда была с ним искренней: все предыдущие порки она ничуть не считала игрой, но всё же в них присутствовал элемент кокетства и шалости. Сейчас же всё было по-настоящему. Чувство вины – везде и нигде. Невидимое, неосязаемое, оно подавляло, как бездонная черная пропасть, которую Рита не могла ничем заполнить. Сколько бы она ни старалась смотреть на звезды, немое присутствие этой пропасти безжалостно перетягивало всё внимание на себя и поглощало его, как чёрная дыра. Единожды накрученного уже так просто не открутишь.
Рита прижималась к Дмитрию Алексеевичу с опаской и благоговением, словно прикасалась к спящему тигру. Восхищение и нежность, которые она к нему чувствовала всегда, сейчас были подтравлены чувством вины, но оттого ощущались еще острее и пронзительнее; били в голову, как хмельной напиток. Рите казалось, она была готова умолять, чтобы ее наказали. Но этого делать не пришлось. Дмитрий Алексеевич не стал отстраняться от робких объятий Риты и поддержал их легким ответным жестом. Выражение его лица не выказывало гневной непростительности, за что Рита была уже ему благодарна. Напротив, он был полон сочувствия. В нем действительно читалось понимание, участие и готовность помочь. Даже в своих нежных заботливых чувствах Дмитрий Алексеевич не терял своей непоколебимой твёрдости, чем вызывал у Риты особенное уважение. Он словно был той опорой, за которую можно держаться, даже если свои опоры бесследно пропали в недрах черной бездны. – Раздевайся, – скомандовал Дмитрий Алексеевич. Наверное, в таких случаях традиция велит назначать большое количество ударов. Но Дмитрий Алексеевич никогда не назначал удары. Чрезмерная точность и ритуализированность в данном случае были бы элементом косности и не позволяли бы Верхнему подлинно распоряжаться процессом наказания. Чтобы не растерять прочность, твердость всё же требует некоторой гибкости. Точное количество ударов Рита никогда не считала. Наверное, Дмитрий Алексеевич тоже не считал. Число, как карта вдохновения, рождалось в контексте. А контекст был подчинен Дмитрию Алексеевичу. "Сколько нужно" – вспоминала его слова Рита. Как непреложный закон и опора иерархии, этот принцип гарантировал полный контроль наказывающего над процессом наказания. Контроль, который нужно было отдать либо полностью, либо никак. И благо, что Дмитрий Алексеевич был согласен его принять. Раздеваясь, Рита чувствовала необъяснимую сакральность Настоящего Наказания. А вместе с тем и стыд от того, что этот сакральный процесс сопровождается вполне приземлённым возбуждением. "Что ж, если надо, меня и за это накажут", – подумала Рита, успокаиваясь. Она старалась отпустить себя и быть как можно более открытой и откровенной. Она считала, что только будучи полностью откровенной, можно извлечь из этого действа всё причитающееся. Всё иное – оскорбление самой идеи наказания. Рита перегнулась через край стола, смиренно готовясь принять то, что ей полагается. «Открытости, конечно, такая поза прибавляет!» – смущенно подумала Рита. Жаркое дыхание сбивалось от мыслей о предстоящем. Рита услышала звук расстегивающегося ремня. Она сейчас не видела лица Дмитрия Алексеевича, но была убеждена, что он смотрит на нее со спокойной непоколебимой уверенностью, в которой так хотелось раствориться. В Рите заискрились все краски бытия от возможности быть причастной к такому человеку и быть наказанной его рукой. Хлест ремня! Рита издала неразличимый стон. Хлоп! Хлоп! Несколько сильных ударов пришлись по ее беззащитной попе почти без перерыва.