Нога тут же провалилась в сугроб почти по колено. Снег мгновенно засыпался за голенища, обжигая ступни, а подол моего старого суконного платья в секунду намок и отяжелел. Но я даже не поморщилась. Огляделась вокруг сквозь пелену летящих хлопьев.
Замок Стоунхартов производил гнетущее, монументальное и глубоко депрессивное впечатление. Настоящий памятник затяжному экономическому кризису и недавней кровопролитной войне. Огромные, мрачные стены из черно-серого гранита казались продолжением скал, на которых они стояли. Кое-где на кладке отчетливо виднелись глубокие, рваные сколы — следы от осадных заклинаний или тяжелых орудий. Зубцы главной башни были частично обрушены и наспех заделаны неровными кусками серого камня, которые удерживала грубая, наспех разведенная строительная смесь. Никаких флагов, никаких украшений, никакой парадной иллюминации, к которой привыкла прежняя Агнес в столице. Над воротами форта висел лишь тяжелый каменный щит с высеченным на нем оскаленным медведем, наполовину занесенный снегом.
Во внутреннем дворе нас встречали. Несколько десятков суровых, молчаливых мужчин в потрепанных кожаных доспехах, поверх которых были наброшены серые шерстяные плащи, стояли плотной стеной. Они не шевелились, несмотря на шторм. Их взгляды — тяжелые, колючие, полные откровенного недоверия и затаенной злобы — были прикованы ко мне. Для них я была не просто чужачкой. Я была дочерью короля, который бросил их правителя гнить на каторге, а теперь прислал изнеженную столичную куклу, чтобы та объедала их и без того нищий гарнизон.
Прямо по центру двора, на расчищенной от снега каменной дорожке, стоял мужчина. И мне не нужно было сверяться с памятью Агнес, чтобы понять, кто передо мной.
Герцог Саир Стоунхарт возвышался над своей стражей как огромный, вырубленный из гранита монумент. Около двух метров роста, широкие плечи, мощная грудь, обтянутая глухим черным камзолом без единого золотого шитья или украшения. Его тяжелый меховой плащ из шкуры какого-то местного полярного хищника трепал ветер, но сам герцог стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Кутался он высоко, почти до самого подбородка, словно защищая шею, но я успела заметить белый рубец, выползающий из-под воротника. Жесткие, непослушные антрацитово-черные волосы были коротко острижены и густо припорошены снегом, а на висках отчетливо серебрилась ранняя, суровая проседь — страшный след многолетней каторги, который невозможно было скрыть. Но самым пугающим в его облике были глаза. Огромные, хищные, неестественного янтарно-золотого цвета, они светились на его бледном, обветренном лице как два раскаленных угля. И в этих глазах сейчас плескалась чистая ненависть.
Я сделала несколько тяжелых шагов по снегу, таща за собой намокший подол, и остановилась в трех метрах от него. Гвардейцы конвоя суетливо выгрузили из кареты мой единственный, сиротливый деревянный сундук, бросив его прямо в сугроб, и поспешно отступили назад, поближе к лошадям.
Саир медленно опустил руки. Его янтарный взгляд скользнул по моей фигуре — от промокших до ниточки сапог до бледного лица и растрепанных ветром темных волос. На его губах появилась жесткая, презрительная усмешка.