Он поморщился, словно мои слова для него просто назойливый шум.
— Следи за языком, Маша. Ты сейчас разговариваешь с человеком, который обеспечивает тебе красивую жизнь все эти десять лет. Что такое твоя работа? Копейки!
— Всё? — я засмеялась, и смех вышел страшный, я сама его испугалась. — Сорок тысяч в месяц, Денис. Три года. Я витрину для кофейни два года откладывала. Я дочери говорила «потом», потому что мы «копим». Мы копили ему на ходунки!
— Не трогай ребёнка! — он вскинулся, и вот тут, впервые, в его голосе прорезалось живое. Не про меня живое. Про них. — Тима ни в чём не виноват. Это получилось… это просто получилось, Маш. Я не планировал. А когда она сказала, что беременна, что я должен был сделать? Бросить её с ребёнком? Ты бы сама меня не уважала.
Смотрю на него и не верю. Он сидит на моей кухне, перед моим тортом и строит из своего предательства подвиг. Он не бросил. Он благородный. Он всех тянет.
— Я люблю вас обеих, — сказал он тихо, почти с мукой, и глаза у него такие честные. Самое жуткое, честные. — Можешь не верить, но это правда. Ты — мой дом, Маша. Она… это другое. Я сам не понимаю, как так вышло, но я не могу отрезать ни одну половину. Я пробовал. Я три года живу разорванный, думаешь, мне легко?
— Тебе, — повторила я. — Тебе легко. Бедный ты.
Ирония отскочила от него, как от стены. Он подался вперёд, взял мои руки — тёплые ладони, те самые, — и я с удивлением поняла, что мне физически неприятно. Впервые за десять лет.
— Давай не будем рубить сплеча, — сказал он. — Подумай об Алисе. Что ты ей скажешь? Что папы больше нет? Она же меня обожает. Маш, у нас работающая семья. Дом, дело, ребёнок. Зачем ломать то, что работает? Если ты не хочешь в одночасье лишиться моего обеспечения, советую успокоиться и принять это как данность. По-другому не будет!
Вот оно. Прозвучало.
Оставить всё как есть, принять как данность. Он предлагал мне должность. Штатную единицу в своей удобной жизни: жена основная, одна штука, претензий не имеет. Он даже не понимает, что сейчас сказал, по его лицу видно, что он считает это предложение щедрым. Компромиссом взрослых людей.
И тут тишина во мне кончилась. Я не стала кричать, я начала движение. Я встала, высвободила руки и пошла в спальню. Он что-то говорит вслед, «Маша, куда ты, мы не договорили», а я уже снимаю с антресоли чемодан. Большой, серый, с которым он ездил «в Пермь». Руки работают сами: рубашки с плечиков, стопкой, не складывая, свитера, бельё из второго ящика, бритва из ванной, зарядки. Я не швыряю, собирала быстро и ровно, как собирала Алису в лагерь. Десять лет я собирала его в дорогу. Это последняя.
Он встал в дверях спальни и смотрел, как я застёгиваю молнию.
— Ты серьёзно, — сказал он. Не спросил, осознал. И лицо у него стало меняться. Виноватая мука сходила с него, как грим, и под ней проступало другое, холодное, оценивающее. Я видела это лицо раньше. На переговорах, когда он дожимал клиентов. Я просто никогда не думала, что увижу его направленным на себя.
— Ключи оставь на тумбе, — сказала я. — С Алисой будешь видеться, я не она. Я не прячу детей. Об остальном, через юриста.