Говорили, что в Уамачуко уже собрались значительные силы, примерно сто тысяч человек, и разбили военный лагерь, так что в любую минуту следует ожидать нападения. Сокровища, собранные испанцами, представляли собой весьма соблазнительную добычу, которую завоеватели ни за что на свете не хотели бы потерять, поэтому тревога их возрастала. Караулы удвоили, лошадей держали под седлом. Солдаты спали не раздеваясь, вооруженные до зубов. Писарро регулярно обходил посты, желая убедиться, что все часовые на месте. Одним словом, маленькая армия готовилась отразить внезапную атаку. Но, главное, авантюристы требовали смерти Инки. Писарро сопротивлялся, или делал вид, что сопротивляется, говорил, что не желает стать предателем, но в конце концов вынужден был уступить, и Инку предали суду. Его обвинили в попытке поднять восстание против испанцев и приговорили к сожжению заживо. Когда об этом сообщили Атауальпе, он был крайне изумлен. Он, такой храбрый, такой молодой, и почему-то должен умереть! Издевательский приговор на миг даже лишил его мужества, и он со слезами на глазах воскликнул: «Что сделал я или мои дети, чтобы заслужить такую участь? Неужели мне придется принять смерть от ваших рук, – произнес он, обращаясь к Писарро, – ведь наш народ встретил вас дружелюбно и гостеприимно, а я разделил с вами свои богатства, от меня вы видели лишь благодеяния!» Под звуки труб приговор Инке во всеуслышание зачитали на главной площади Кахамарки; а спустя два часа после захода солнца испанские солдаты с факелами в руках собрались на той же площади, чтобы наблюдать приведение приговора в исполнение. Было 29 августа 1533 года. – Атауальпа в оковах вышел из этой залы! Мученик вошел сюда через эту дверь! Индеец в алом снова спустился со скамеечки и стал ходить по выложенному плитняком двору, очевидно, повторяя путь Атауальпы к месту гибели; голос его звучал громко, взволнованно и торжественно. Из рассказанной им мрачной истории, которую мы только что вам изложили, он умело оставил в стороне все, что могло вызвать восхищение невероятной дерзостью конкистадоров, а также ни словом не обмолвился о трусости служителей Инки.
Главный упор был сделан на предательство. Дойдя до кульминационного момента своего повествования, когда несчастный правитель взошел на костер, оратор резко повернулся, устремив взгляд на тот угол, где, зажатые толпой почитателей погибшего правителя, неподвижно стояли Кристобаль де ла Торре и его спутники. Теперь он совершенно очевидно говорил для них, для чужестранцев. Его угрожающие слова зазвучали пророчески: – Истинно, истинно говорю вам, да будут прокляты потомки тех, чьи уста изрыгали ложь. Дети тех, кто солгал, что в минуту смерти Атауальпа отрекся от нашей святой религии, сдохнут как собаки и никогда не войдут в дивную обитель Солнца! Сын Солнца остался верен Дневному Светилу!.. Действительно, это пылкое утверждение вполне можно считать истинным. Все, что очевидцы рассказали нам об Атауальпе, о его мужестве и невозмутимом характере, нисколько не согласуется с описанием его обращения, оставленным монахами. Они утверждают, что, когда Инку привязали к столбу, обложенному вязанками хвороста, и пламя должно было вот-вот поглотить повелителя индейцев, доминиканский монах Вальруде подскочил к нему и пообещал, что если он примет крещение, то жестокая смерть, к которой его приговорили, будет заменена на более мягкую кару, а именно на гарроту. Его задушат, и он умрет раньше, чем костер загорится. И Атауальпа якобы согласился, и якобы даже получил имя Иоанн в честь святого Иоанна Крестителя, чей праздник как раз приходился на тот день. Пока краснокожий жрец гневно проклинал палачей и громогласно заявлял: «Вот так погиб последний правитель инков, погиб смертью ничтожного преступника!», пока он в экстазе простирал руки к камню, на котором Атауальпа испустил последний вздох, вокруг чужеземцев все громче слышался гневный ропот возмущения, а повернутые к ним лица явно выражали угрозу. Совершенно очевидно, что их присутствие в священном месте в такой момент сочли святотатством! Несколько веков рабства еще не согнули головы индейцев настолько, чтобы в определенный момент они не поднимались и во весь голос не заявляли о своих чувствах и правах; похоже, сейчас настал один из таких моментов. Дорогу Деве Солнца! Мужчины, женщины, дети, набившиеся во двор следом за вождями, с явно враждебными намерениями плотной стеной окружили маленький караван. – Пора отсюда выбираться! – воскликнул Раймон. – Да-да, уедем отсюда, и поскорее! – поддержала его Мария-Тереза. Маркиз немедленно с ними согласился, тем более что ему было бы очень неприятно, если бы заметили, что он испугался. Все четверо на своих мулах безуспешно пытались протиснуться к выходу, и вдруг раздался громогласный, многоголосый, исполненный горечи вопль, оплакивавший смерть Атауальпы! Вокруг путешественников замелькали взметнувшиеся в воздух кулаки. Ситуация становилась критической. – Вперед! – воскликнул Кристобаль. И первым вонзил шпоры в бока своего мула; среди всеобщей ажитации мул взбрыкнул и стал прорываться через завывавшую толпу.