Вот и всё. Ничего не случилось. Одна машина починилась, дождалась бензина и уехала. Но я стоял и смотрел ей вслед, и во мне сложилось то, что не складывалось со вчерашнего дня.
Это был не фронт, как его показывают в кино, — атаки, окопы. Это был тыл наступающей армии, то есть огромное, в сотни километров, хозяйство, которое едет за войной на колёсах, и всё, что в этом хозяйстве имеет колёса, — на вес золота. Каждый исправный грузовик — это чей-то бензин, довезённый вовремя. Чьи-то снаряды. Чей-то хлеб. Одна машина, отремонтированная и заправленная, уехала — и где-то там, за лесом, у кого-то сегодня всё будет чуть лучше. А у нас под соснами стоял «Опель», взятый вчера. Тоже исправный. Тоже с колёсами.
Я повернул к нашим машинам и нашёл Деда — он, разумеется, был у своего ЗИСа, с открытым капотом, и смотрел на радиатор так, как смотрят на письмо, которое не могут прочесть.
— Григорий. Одну минуту. Если бы тебе сейчас дали что угодно — одну вещь — что бы ты взял?
Он даже не задумался.
— Лампу паяльную. Олово. Кислоту. Это одна вещь, не спорь, это всё вместе — одна вещь, она называется «запаять». — Он подумал и добавил честно: — А если по-настоящему одну — то большой ремонтный комплект. Настоящий. Потому что с тремя моими ящиками мы будем чинить только то, что и так почти целое. А то, что сломалось всерьёз, — будем смотреть и вздыхать.
— Понял, — сказал я.
— Ты к майору?
— К майору.
— Скажи ему про лампу, — сказал Дед. — Про комплект не говори, не поверит. Про лампу — скажи.
* * *
Чумаков сидел в палатке на ящике, с планшетом на коленях, и пил из кружки что-то горячее, и когда я вошёл и доложился, он посмотрел на меня поверх кружки внимательно — не на погоны, на лицо. Ему был сорок один год, я знал это своим чужим знанием, и выглядел он на сорок один: плотный, с тяжёлой челюстью, с сединой в висках, в выгоревшей гимнастёрке с полевыми погонами, и руки у него были не штабные — с въевшейся чернотой в складках, как у Деда. Это я заметил первым. Это мне понравилось.
— Садись, Ракитин, — сказал он. — Мне уже доложили, что у тебя тут стоит. Расскажи, как стоит.
Я рассказал. Я рассказал коротко и по порядку, и первым назвал не себя.
— Старший сержант Буров оценил обстановку и провёл захват: пять человек противника, машина взята без повреждений, потерь у нас нет. Техник-лейтенант Шестаков сохранил мотор ЗИС-5 при течи радиатора и принял трофейную машину, она пригодна. Водители — ефрейтор Лисицын вывел «Опель» из-под огня, рядовой Суров принял его и ведёт. Старшина Князев довёл неисправный ЗИС на точку своим ходом, без ущерба для мотора. Сержант Зорин разобрал бумаги с машины — вот его выписка. Пленные переданы вчера с документами, оружие сдано, акт на машину составлен.
Чумаков слушал не перебивая. Когда я кончил, он не сказал «молодец» и не сказал «плохо». Он сказал:
— Буров здесь?
— Здесь.
— Шестаков?
— Здесь.
— Зови обоих.
Я вышел и позвал, и они пришли — Фрол быстро, Дед не спеша, вытирая руки, — и встали в палатке, и Чумаков посмотрел на них так же, как на меня: на лица.