Люди Фрола сели последними — через борт первого ЗИСа, уже у самой дороги, — и в лесу на севере больше не стреляли, и мы ушли.
Обратно «Опель» шёл впереди, тяжело, с грузом, и Суров вёл его так, что ни один ящик, я думаю, не сдвинулся ни на палец; мы шли за ним, и Артист, глядя ему в корму, сказал через минуту молчания:
— Один раз.
— Что — один раз?
— Съездили один раз. Я, когда ящики увидел, подумал — два. Точно два. А вышло — один. — Он покачал головой. — Вот вам и немец. Одна машина — а семь километров сэкономила.
— Четырнадцать, — сказал я. — Туда и обратно.
— Четырнадцать. — Он попробовал число на слух, как пробуют реплику перед выходом. — Так и буду говорить.
— А вы, товарищ старший лейтенант, с тросом — это где?
— Работал, — сказал я.
— Работали, — повторил он так же, как лейтенант во дворе, и больше не спрашивал, и я был ему за это благодарен: не потому, что скрывал, а потому, что «работал» было единственным честным ответом, который я мог дать, и он это, кажется, почувствовал.
* * *
На точке нас ждали.
Не потому, что кто-то что-то знал, — просто дежурный видел, как мы уходили, и видел, как возвращаемся с грузом, и вышел встречать, и с ним двое ремонтников. Чумаков уехал ещё днём — я узнал это первым делом, — но уехал не молча: дежурному была оставлена записка, и в записке было то, что я, честно говоря, надеялся прочесть, но не ждал так скоро: имущество принять на точку по ведомости, группе Ракитина выделить для работы то, что группа обоснует, остальное — по линии отдела. «Обоснует» было подчёркнуто. Я понял это так: бери, что нужно, но чтобы было понятно, зачем.
Обосновать я поручил Деду. Он это сделал за пять минут, и лучше, чем сделал бы я, потому что говорил не «нам надо», а «вот это — на «Опель», у которого нет запасных частей; вот это — на ЗИС, у которого течёт радиатор; вот это — на любую машину, которую мы возьмём, потому что без съёмника вы её не разберёте, а ключи от неё немецкие, а немецкие ключи у нас есть — вон, с «Опеля», три штуки», — и дежурный слушал и записывал, и в конце концов группе остались четыре ящика из шести, тиски с наковаленкой, лампа из расходного ящика, масло, трос и все доски. Два ящика — те, что дублировали наши, — ушли на точку, и Дед отдал их без звука, потому что дублирующие ключи — это не то, из-за чего спорят с армией.
А потом на точке произошло то, чего я не планировал, и что оказалось лучше всякого плана: Дед и мастер сели разбирать ящики.
Это надо было видеть. Они сели на землю у нашего второго ЗИСа, под открытым капотом, поставили между собой измерительный ящик, открыли его — и пропали. Я подходил три раза. Первый раз они обсуждали, какой из двух микрометров врёт и на сколько, и мастер говорил: «на две сотых, я его в апреле выверял», а Дед говорил: «на три, я его сейчас проверил по плитке». Второй раз они уже говорили не про микрометры, а про какого-то Семёнова, который в тридцать девятом уронил этот самый ящик с эстакады, и что он после этого сказал, и что ему на это сказал мастер, и оба смеялись так, что Профессор, читавший под сосной, поднял голову. Третий раз я не подходил — я просто стоял в стороне и слушал, как Дед объясняет мастеру, что такое немецкий «Опель» с точки зрения зазоров, а мастер объясняет Деду, что он ничего не понимает в немецких зазорах, и что в тридцать восьмом тоже не понимал, и это была неправда, и оба это знали, и оба были счастливы.