Они нашли его в углу за ларём.
Астахов потом не смог бы описать, что именно они нашли, и не пытался.
Он только сказал Пашке:
— Принеси мешок.
Они вынесли это вдвоём и закопали в дальнем конце участка, у самого оврага, где земля была ещё не совсем мёрзлая.
Пашка воткнул лопату в снег и постоял.
— Брат, — сказал он. — Дед писал: не давай угол там, где книга.
— Писал.
— Он ошибался.
Астахов смотрел на яму.
— Он не ошибался, — сказал он. — Он написал: «он не уйдёт уже никогда, а книга должна иметь возможность переехать».
— И?
— И он не ушёл, — сказал Астахов. — И книга поэтому цела.
Заключение по пожару Гуцу подписал двадцать второго декабря.
Очаг — два: сени и заднее крыльцо. Следы нефтепродукта на обоих участках, смесь бензина и дизельного топлива, характерная для слива из бака.
Точно такая же, как в Старой Слободе в феврале.
— Это не Сотник, — сказал Шмелёв. — Сотник в СИЗО с марта.
— И не Карпец, — сказал Астахов. — Он там же.
— Значит, кто-то повторил, — сказал Шмелёв. — И повторил по газетам, потому что про смесь писали в «Вестнике».
Он посмотрел на Астахова.
— Мишань, ты понимаешь, что он сделал?
— Понимаю.
— Он поджёг твой дом так, чтобы это легло в уже раскрытую серию, — сказал Шмелёв. — Как одиннадцатый эпизод. Как подражание.
Он положил заключение.
— Это, между прочим, очень грамотно, — сказал он. — Это делает человек, который читает газеты и понимает, как думает следствие.
— Костя.
— Что?
— Он ждал три недели, — сказал Астахов. — Он ходил к оврагу двадцать девятого сентября, восьмого октября и в конце октября. Симоненко его видела трижды.
— И?
— И он трижды посмотрел и не сделал, — сказал Астахов. — А сделал в декабре.
Шмелёв помолчал.
— Что изменилось в декабре?
— Мы приехали к нему в дом, — сказал Астахов. — Восьмого декабря.
Он посмотрел на обгоревшую стену.
— Он не поджёг мой дом, чтобы меня убить, — сказал он. — Я в нём не ночевал два месяца, и он это знал.
— Тогда зачем?
— Чтобы сжечь книгу, — сказал Астахов.
Ночью после пожара они с Пашкой сидели в машине во дворе на Восьмой Заводской и не поднимались наверх, потому что ни один из них не хотел в четыре стены.
Работал двигатель, потому что было минус двадцать.
— Брат, — сказал Пашка. — Я дом любил.
— Я знаю.
— Я в нём три года просидел, — сказал Пашка. — Я туда ходил как на работу. Я там за три года прочитал больше, чем за всю жизнь до этого.
Он смотрел в лобовое стекло.
— И знаешь, что самое поганое? — сказал он. — Я его любил не за книгу.
— А за что?
— За то, что меня туда пустили, — сказал Пашка.
Он потёр лицо.
— Мне было четырнадцать, когда дед не позвал, — сказал он. — Я это двадцать три года носил. А ты позвал и ключ сделал.
Он повернулся.
— И теперь дома нет, — сказал он. — И у меня в кармане ключ от дверцы, которая ведёт в подвал сгоревшего дома.
Астахов молчал.
— Не выбрасывай, — сказал он.
— Не выброшу, — сказал Пашка. — Я его на гвоздь повешу.
Он помолчал.
— Брат, а ты понимаешь, что он теперь придёт к тебе?
— Понимаю.
— Не к дому, — сказал Пашка. — Дома нет. К тебе.
— Понимаю.